Конечно, Октавия знала. Взглядом девушка дала понять Септимусу, что ждет продолжения. Она обратила внимание на то, как искусственный глаз ее спутника с жужжанием ворочается в глазнице, пытаясь повторить выражение неповрежденной части лица.

— На этом корабле есть одно существо, более значимое, чем другие. Мы зовем ее рожденной в пустоте.

— Она человек?

— Да. Вот почему она важна. Великая Ересь гремела десять тысячелетий назад. Но для «Завета» прошло меньше столетия. Меньше ста лет с того дня, когда ударный крейсер ворвался в небеса Терры вместе с величайшим флотом за всю историю — с армадой Воителя, Хоруса Избранного.

Октавия почувствовала, как от слов Септимуса по спине побежали мурашки. Все это еще было внове для нее: и «Завет», и измена Золотому Трону. Девушка не решилась бы даже описать собственное положение на корабле, потому что тогда пришлось бы признать свершившийся факт предательства. И вот теперь приходится слушать о том, что судно, на борту которого она сейчас находится, участвовало в последнем сражении Ереси. «Завет» атаковал Терру вместе с другими кораблями Хоруса — причем всего несколько десятилетий назад по внутреннему времени корабля. Октавия снова вздрогнула. От богохульства бросало в холод и одновременно сладко замирало сердце. Она жила на самой кромке мифа. Другая, великая эпоха укрыла ее своей тенью, и в присутствии Астартес кровь быстрее бежала по жилам. Они были куда более живыми и яркими, чем все, кого ей доводилось знать прежде. Их ярость была горячей, горечь холоднее и ненависть куда глубже…

И то же самое относилось к «Завету». До того как Септимус заговорил, Октавия не могла выразить это ощущение словами. Но она чувствовала корабль. Чувствовала оскорбленную гордость в реве его двигателей, похожем на неумолчный рык раненого зверя. Теперь она поняла почему. Ересь не была для Восьмого легиона мифом, каким-то давним мятежом, больше похожим на легенду, чем на реальную историю. Нет. Она была воспоминанием. Совсем недавним, выжженным в памяти Астартес, как ожоги от орудийного огня, пятнавшие железную шкуру их корабля. «Завет» нес отметины проигранной войны, и его экипаж делил с ним горькую память. Поражение навеки заклеймило их судьбы.

Не прошло и нескольких десятков лет с той поры, когда корабль обрушил яростный огонь на поверхность Терры. Несколько десятилетий назад находящиеся на его борту Астартес шагали по имперской земле, выкрикивая приказы и убивая верных защитников Трона, и их болтеры ревели в тени башен колоссального дворца Бога-Императора.

Для этих Астартес Ересь не была ни легендой, ни древней притчей. Недавнее воспоминание, искаженное причудами времени в варпе.

— Ты выглядишь так, будто у тебя закружилась голова, — заметил Септимус.

Девушка, сама того не замечая, замедлила шаг. На озабоченный взгляд непохожих глаз Септимуса, живого и аугментического, она ответила слабой улыбкой.

Оружейник добавил:

— Это легче понять, если вспомнить, где швартуется «Завет».

— В Оке Ужаса, — медленно кивнула Октавия.

— Именно. Око Ужаса. Рана в ткани нашей реальности. Там правит варп.

Даже будучи навигатором, одной из немногих, кому генетическое отклонение позволило прозревать в Море Душ и узнать варп ближе, чем любому другому смертному, Октавии сложно было представить Око Ужаса. Истории о кораблях, пропавших в варпе на годы и десятилетия и появившихся в реальности за несколько недель до отлета, были неотъемлемой частью навигации сквозь Имматериум. Когда корабли погружались во вторую реальность, они подчинялись извращенным законам варпа.

Но и зная все это, Октавия с трудом могла вообразить столь огромный промежуток времени. Десять тысячелетий здесь — и всего лишь несколько десятков лет там. От такой разницы кружилась голова.

— Я понимаю, — неуверенно произнесла она. — Но при чем здесь твой подарок?

— Рожденная в пустоте уникальна, — ответил Септимус. — За те десятилетия, что прошли для «Завета» со времен Великой Ереси, она единственная родилась на борту корабля.

Заметив вопросительный взгляд девушки, он объяснил:

— Ты должна понять. Даже при полностью укомплектованной команде рабов на судне находилось не так уж и много. Экипаж «Завета» всегда был малочисленным и элитным. Это корабль Астартес. А когда все начало приходить в упадок… Короче, она единственная. Вот и все, что имеет значение.

— Так что же ты ей подарил?

— Печать. Ты получишь такую же этой ночью, после операции. Не потеряй ее. И никому не отдавай. Только с ней ты сможешь чувствовать себя в безопасности на палубах «Завета».

Девушка улыбнулась привычному выражению. Все члены экипажа ударного крейсера говорили «этой ночью» и никогда «сегодня».

— Если печать так важна, зачем ты отдал ее рожденной в пустоте?

— Поэтому и отдал. На каждой печати вырезано имя одного из Астартес. А на самых редких и ценных нет имени, и это значит, что владелец такой печати находится под защитой всего легиона. В древности каждый раб прислуживал одному воину. У этих слуг были печати с именами хозяев, чтобы указать, кому они принадлежат, и помешать другим Астартес нанести вред такому ценному рабу. Печати мало значат сегодня, когда почти никто не чтит обычаи старины. И все же остались такие, кто признает их значение. В том числе и мой господин.