Шрифт:
– Что-то ты плохо выглядишь, – озабоченно свёл брови Саблин.
Прохор вытер губы тыльной стороной ладони:
– А так?
Устинья засмеялась и обняла его.
– Я пошёл спать. – Саблин повернулся к выходу. – Спальня в вашем распоряжении, я лягу в гостиной на диване. Пойду проверю машину.
– Мы тоже ложимся? – прошептала Устинья. – Или ты ещё посидишь у компа?
Он молча увлёк её в спальню.
Экзоты
Спал Прохор как убитый! Сам не проснулся бы, не разбуди его Устинья. Её рука легонько коснулась щеки, погладила, ущипнула за ухо, и он с трудом разлепил веки.
– Вставай, соня, – засмеялась она, одетая по-походному в джинсы и синюю футболку. – Завтрак стынет.
– Который час? – вяло промямлил он.
Устинья чмокнула его в мятую щёку.
– Без двадцати семь. В семь выезжаем.
– Зачем так рано?
Глаза Устиньи стали большими.
– Мы же вместе решили выехать пораньше.
– Не помню… а где Дан?
– Спустился вниз.
Прохор попытался притянуть Устинью за руку к себе, но она вырвалась, шутливо погрозила пальцем:
– Не шали, а то ведёшь себя как…
– Кто?
– Рабовладелец.
Он сморщился, прижал руку к груди.
– Ох!
Устинья внимательно пригляделась к нему, неуверенно шагнула к кровати.
– Сердце? Или ты шутишь? Где больно?
Он схватил-таки её за талию, притянул к себе, начал целовать, и через несколько секунд она сдалась…
Саблин пришёл, когда Прохор вслед за Устиньей, шмыгнувшей на кухню, шлёпал босыми ногами из ванной комнаты.
Он посмотрел на дверь в кухню, на Прохора, сказал официальным голосом:
– Машина подана, сэр.
– Я готов, – сказал Прохор, начиная спешно одеваться.
– Ага, – сказал Саблин, рассматривая его умными глазами, – вижу. Позавтракал?
– Дай мне три минуты.
– Да хоть четыре. Я буду ждать вас внизу. – Саблин подхватил спортивную сумку с вещами, бросил Прохору ключи от квартиры и вышел.
Из кухни выглянула Устинья. Лицо у неё было деловитое, но чуточку смущённое.
– Иди ешь. Дан уже позавтракал.
Прохор быстро умял бутерброд с сыром, второй с колбасой, выпил чашку кофе с молоком, спохватился:
– А ты почему не ешь?
– Я позавтракала раньше всех. – Устинья начала спешно убирать со стола и мыть посуду.
Прохор понял, что она чувствует себя не в своей тарелке, подошёл, обнял со спины.
– Не сердись на меня, Дан всё понимает.
– Я не сержусь, – замерла девушка. – Но ты такой… пополамный…
– Какой?
– Двойственный, колеблющийся, не знаешь, чего от тебя ждать: то приголубишь, то остудишь.
– Прости, я и сам себя ненавижу за это. Обещаю никогда не…
Она стремительно повернулась в его руках, прижала палец к его губам:
– Никогда ничего не обещай! Или делай, или не делай, но не обещай.
– Хорошо, не буду, – согласился он. – В таком случае не обещаю, что наш утренний… э-э, моцион не повторится.
Устинья сурово свела брови, но не выдержала, фыркнула и развела его руки:
– Посмотрим на твоё поведение, сэр. Собрался? Я тоже. Пошли.
Через несколько минут они спустились во двор саблинской многоэтажки.
У подъезда стояли две машины: серебристый фургон «Шевроле» и чёрный растопырчатый джип «Магнум». За его затемнёнными стёклами не было видно ни одного человека.
Прохор задержал на нём взгляд.
– Эти парни будут нас сопровождать до Москвы, – сказал Саблин.
– Кто они?
– Знакомый из ЧОПа подсуетился, дал своих сотрудников.
– Послушай, может, ты не поедешь? – неуверенно проговорил Прохор, медля залезать в фургон, на борту которого красовался герб России с двуглавым орлом и чуть правее надпись: «Спорткомитет РФ».
– Это с какого бодуна? – осведомился Саблин.
– У тебя же чемпионат на носу.
– Я снял свою кандидатуру. А организацией чемпионата занимается Женя, партнёр, так что всё в порядке.
– Ты его небось огорчил.
– Не без этого, но как-нибудь переживёт. Садись, чего ждёшь?
Прохор влез в салон машины, сел рядом с Устиньей.
Саблин занял место рядом с водителем.
Фургон выехал со двора, поворачивая к улице Ленина, переходящей за городом в трассу Иваново – Владимир.
– Побег… – пробормотал Прохор, глядя на просыпающийся город, залитый лучами утреннего солнца.
Устинья взяла его за руку.
– Ничего, это временно, мы вернёмся.
Он не ответил. На душе было ветрено и пасмурно, настроение упало, жизнь менялась, а чем закончатся эти перемены, никто сказать не мог.