— Что бы ты хотела, meine Liebste [77] ? — Дэниел взглянул на меня. Над его головой горели звезды. Я не ответила. Дэниел наклонился и нежно поцеловал меня в лоб. Я подняла голову, Дэниел обнял меня, его губы прижались к моим. Звезды плыли над нами, но мы надолго забыли о них.

Поезд тронулся со станции Св. Панкрас и двинулся в сторону мрачных предместий Северного Лондона. В колее между рельсами желтели цветы одуванчиков. Над ними порхали белокрылые бабочки. Я смотрела в окно на пробегающие сады, самодельные деревянные сараи, черные кучи угля, детские коляски, грядки капусты и размышляла о людях, которые здесь живут. В одном саду голые дети играли с водным шлангом. Они брызгались водой, громко визжали и были абсолютно счастливы. В другом женщина развешивала на веревке белье. Она самоотверженно сражалась с прищепками и непослушными простынями. Простыни развевались на ветру, складываясь в невообразимые геометрические фигуры. Я вспомнила знаменитую картину Матисса «Улитка», которая представляла собой аппликацию из ярких, раскрашенных гуашью клочков бумаги. Казалось, что картина выполнена ребенком. Джулиан предупреждал меня об опасности стать seicento [78]– наркоманом.

— Это совершенно другой взгляд на красоту. Матисс стремился показать цвет как легкий поток, который струится в пространстве. Он раскрыл значение формы. Его стремление к самовыражению трансформировало обычный лист раскрашенной бумаги в объект с собственным удельным весом.

Было еще очень много такого, что я поняла лишь частично, много такого, о чем я позабыла. Мне еще столько всего нужно было выучить, я была так невежественна. Две женщины, сидевшие напротив, вели оживленный разговор о том, стоило ли позволить принцессе Маргарет выйти замуж за Питера Таунсенда. Они чрезвычайно разнервничались по этому поводу. Обе были согласны, что подобный брак опозорил бы королевскую фамилию.

Я открыла книгу, которую прихватила в поезд. Книга называлась «Школа Фонтенбло» [79] . Мне тяжело было сосредоточиться на чтении. Мысли постоянно возвращались к тому, что произошло между мной и Дэниелом четыре дня назад.

Тогда, на крыше, под светом звезд Дэниел прекратил целовать меня, обнял и очень долго держал, прижав к себе. Я слышала его тяжелое дыхание — хриплые звуки, которые вырывались из груди. Вдруг он сказал: «Иди в постель, Виола! Не спорь со мной, иди!»

Я послушалась. Мне было непонятно, чего ждать дальше. Я лежала в постели, освещенная светом фонарей, и терялась в догадках: придет ко мне Дэниел или нет; будет ли он одет в халат или появится обнаженным; буду ли я рада его появлению. Я была почти уверена, что обрадуюсь. Мысли заставляли меня краснеть, сердце учащенно билось. Я любила Дэниела и немного боялась. Я боялась его совсем не так, как боялась жестокого Пирса. Мне было известно, что Дэниел скорее отрубит себе руку, чем причинит малейший вред живому существу. «Так чего же я боюсь?» Незаметно ко мне подкрался сон. Я задремала, так и не найдя ответа.

Наутро, когда я проснулась, воспоминания о вчерашней ночи немедленно нахлынули на меня. Дэниел так и не пришел. Я посмотрела на часы, которые стояли на ночном столике рядом с кроватью. Было около восьми. Должна ли я немедленно бежать в гостиную, где он обычно сидит по утрам? Должна ли я спросить, почему он не пришел? Я не знала, что делать, как поступить. Слова Тиффани о том, что всегда следует быть уверенной в себе и откровенной с любовником, пришли мне в голову. Я же нервничала в присутствии Дэниела, словно он был Великим Моголом, а я по неосторожности наступила ему на ногу. К тому же он не был моим любовником. За дверью раздался шорох. Только Жозефина скреблась в дверь так осторожно. Я встала, накинула на себя халат и подошла к двери. На полу лежал бумажный конверт. Жозефина пыталась вытянуть его через дверную щель. Я впустила Жозефину в комнату и подняла конверт.

«Дорогая девочка.

Ты разгадала мой секрет. Я был глупцом, пытаясь скрыть его от тебя. Господи, какими безумцами могут быть твои творения! Очень долго — с первого дня нашего знакомства — я жаждал сделать тебя своей. Вчера, когда ты поцеловала меня, я на минуту разрешил себе поверить, что наши желания совпадают. Но я не могу дольше обманывать себя. Лишения, которые мне пришлось испытать в юности, не позволяют мне быть нечестным.

Ты не любишь меня так, как я люблю тебя. Мы не подходим друг другу. Я достаточно стар, чтобы быть твоим отцом, кроме того, я измучен жизнью. Мне уже не вернуть былую Мру, уверенность в успехе, жизнерадостность. Я потерял все это навсегда. Моя голова полна мрачных мыслей. Было бы несправедливо затягивать твою прекрасную юную душу в эту трясину отчаяния. Ты наверняка скажешь — проверь, насколько хорошо я узнал тебя, — что во имя любви готова разделить мои страдания.(Дэниел был прав. Когда я прочитала эти строки, именно эти слова пришли мне в голову.)

Твои чувства ко мне представляют собой смесь любви и жалости. Твои чувства прекрасны! Но они не являются основанием для того, чтобы мы могли жить вместе как муж и жена. А я слишком старомоден, слишком серьезен, чтобы позволить себе жить с женщиной на других условиях. Для того чтобы наслаждаться длительным счастьем, каждый из нас должен находить в любимом частицу себя. В основе дружбы и любви лежит эгоизм. Это спрятано в глубинах нашего подсознания и не подвергается сомнению. В тебе я увидел свою неиспорченную юность, свою тягу к знаниям.