Моей задачей было имитировать шум волн, которые бились о берег. Я изо всех сил трясла картонную коробку, наполненную сухим горохом. Не знаю, каким образом актерам в викторианскую эпоху удавалось проецировать звук в больших помещениях. Бак предусмотрительно снабдил меня микрофоном. У меня была возможность попрактиковаться, и сейчас я издавала довольно правдоподобные звуки. Сюзан склонилась над микрофоном и визжала, как рассерженный котенок. Она полагала, что чайки на морском побережье кричат подобным образом. Бак подал сигнал, я стукнула деревянной колотушкой по дну алюминиевой кастрюли, изображая отдаленный раскат грома. Сюзан завертела ручку машины, которая имитировала шум ветра. Изменяя скорость вращения, можно было регулировать интенсивность звука. Огни на сцене пропадали и загорались вновь. Мистер Хоггинс начал вращать рычаг. Деревянные планки, которые изображали волны, пришли в движение. Я помогала мистеру Хоггинсу с другой стороны. Мы работали самоотверженно, пот заливал наши лица. Зрители в зале зашевелились. Они наблюдали за действом широко раскрытыми глазами.

За кулисами появился Ники. Он был необычайно бледен и тяжело дышал. Подхватив огромный медный таз, который стоял на полу, Ники стал ритмично ударять в него. Тревожные звуки набата поплыли над залом. Над бушующими волнами показался крохотный кораблик — несколько дней назад Джереми вырезал его из дерева. Озаренный вспышками молний, под бешеный рев ветра и раскаты грома кораблик навсегда скрылся в морской пучине. Зал взорвался аплодисментами. Раздались крики «браво». От волнения я выронила из рук коробку. Несколько фунтов сухого гороха рассыпалось по полу. Поначалу я жутко перепугалась. Но моя оплошность оказалась спасительной: актеры, которые были безнадежны во время репетиций, теперь спотыкались, падали и стонали, словно на сцене бушевал настоящий шторм.

В завершающей сцене, когда буря затихла и ужасная новость о гибели несчастных влюбленных достигла ушей почтенных родителей, зрители находились полностью в наших руках. Я видела, как высокий джентльмен с большим носом, сидевший в первом ряду, громко рыдает и вытирает слезы огромным носовым платком. Занавес закрылся в последний раз. Раздался шквал аплодисментов. Публика долго не отпускала актеров со сцены.

— Дорогая, ты была изумительна! — Успех опьянил Джереми. Он расцеловал каждого члена труппы, включая миссис Хоггинс.

Мы все были немного одурманены успехом. Только Хаддл сохранял невозмутимое спокойствие. Он тщательно исследовал свои больные конечности, а затем с гордым видом удалился. Хаддл спешил заняться привычным делом — ему предстояло подавать гостям напитки. Остальные актеры никак не могли прийти в себя, каждый хотел поделиться своими чувствами с окружающими. Все без исключения тараторили о том, как волновались перед спектаклем и насколько счастливы были, услышав овации. Я вдруг вспомнила о Джайлсе. Моя эйфория была несколько омрачена.

Я поднялась в свою комнату. Усевшись на кровать, я старательно намазала лицо холодным кремом. Джереми оглядел меня перед спектаклем. Ему не понравилась моя прическа. Он полагал, что болезненная девица, которую мне предстояло сыграть, должна выглядеть иначе. Мисс Тинкер собрала мои волосы и связала в пучок. Я посмотрела на себя в зеркало. Волосы были стянуты на макушке. Лицо казалось слишком открытым, глаза слишком выпуклыми, подбородок слишком острым. Мне не очень нравился подобный стиль, не очень нравилось мое лицо. Я пребывала в состоянии задумчивости. «А что, если Джайлс увидит меня сейчас? Сможет ли он полюбить меня такой?» Однажды Джайлс назвал меня миловидной. Как жаль, что он так часто видел меня измазанную чернилами, покрытую грязью или вымокшую под проливным дождем.

Я подошла к окну. Из груди вырвался крик отчаяния. Мое прекрасное платье исчезло. Оконная рама целиком выпала из проема. Я помчалась вниз по ступенькам.

— Привет. — Джайлс как ни в чем не бывало стоял в холле. — Ты случайно не это ищешь? — Он протянул мне платье. — Я обнаружил его висящим на дереве.

Меня разрывали противоречивые чувства. С одной стороны, я была счастлива вновь видеть Джайлса, с другой — огорчена: я не хотела, чтобы Джайлс видел меня одетой в неряшливую театральную робу, с волосами, собранными в пучок.

— Я так благодарна. Как мило с твоей стороны. — Успокойся, говорила я себе, не захлебнись в эмоциях. — Мне не терпится услышать рассказ о Пелшор Меноре. Но, к сожалению, я должна бежать. Мне предстоит накрывать на стол.

Я схватила платье. На лице Джайлса появилось странное выражение. Его лицо выражало… Я не знала, как назвать то, что я видела. Скорее всего, это был сдерживаемый смех. Очевидно, Джайлс считал странным то, что я повесила платье на дереве, но у меня уже не было времени для объяснений. Я бросилась назад в комнату. Случайно мой взгляд поймал отражение в зеркале, висевшем на стене в коридоре. Я чуть не закричала. Второпях я забыла о креме, который покрывал лицо толстым слоем. Из зеркала на меня смотрела клоунская маска — белое как мел лицо, черные полоски бровей и кроваво-красные губы.

Поднимаясь по лестнице, я даже всхлипнула несколько раз. Джайлс никогда больше не подумает обо мне как о женщине. В его сознании я навсегда останусь клоуном. В комнате я стерла крем с лица, должным образом накрасила глаза и губы и расчесала волосы. Затем, как змея, скользнула в узкое платье. Платье было еще чуть-чуть влажным. На подоле красовалась небольшая дырка — очевидно, падая, платье зацепилось за сучок. Но в целом мой наряд выглядел превосходно. Я немного успокоилась. В конце концов, придворные дамы эпохи Регентства намеренно увлажняли одежду, чтобы платье плотнее прилегало к фигуре. Надев на ноги изящные тетины туфли, брызнув на лицо дорогими духами, я спустилась вниз. Я шла очень медленно — мне нужно было некоторое время, чтобы успокоиться.