Слава Богу, документы у матери Антонии в порядке были, даже прописать её к себе верующие хозяйки не поленились!

Ну и на работе, хоть и приходила она мыть полы к концу рабочего дня, когда все немногочисленные сотрудники по домам расходятся, чтобы избегать ненужного общения с мирскими людьми, но и тут «подсуропил» ей дьявол: послал искусителя — сторожа деда Матвея, бывшего вертухая лагерного, своей НКВД-шной душонкой за версту учуявшего благодатный дух, от уборщицы исходящий.

Только она за тряпку с ведром — дед Матвей уж тут как тут, рядом крутится.

— Слышь-ка, Машка! Как там тя по пачпорту, Никитична! Небось, снова в монастырь свой к попам бегала, трудовой рубь их поповским утробам таскала? Тут вот, слышь-ка, что про них в газетке-то свежей пишуть! — он разворачивал скомканную в кармане старого ВОХР-овского френча газету, цеплял на нос очки и голосом пропагандиста с трибуны начинал вещать. — Все попы живуть нетрудовыми доходами, ограблением одураченных ими трудовых тёмных масс…

И, взглянув поверх очков злыми калёными глазами на молчаливо тёршую пол мать Антонию, всегда добавлял:

— Эх! Не достреляли мы их всех тогда! Может, и тебя бы с ними…

Однако долго он читаемой мать Антонией про себя молитвы не выдерживал, особенно если она начинала читать «Отче наш», «Да воскреснет Бог» и «Живый в помощи Вышняго».

Как не пыжился дед Матвей, как не изгалялся, а выносило его с молитвы монашеской за дверь, где он и бегал по двору, понося попов и «баб поповских», до тех пор, пока мать Антония, закончив работу, не уходила домой.

— Мать Антония! Ты за этого деда Бога благодари! — укреплял её на исповеди отец Димитрий, — он тебе как драгоценное лекарство дан, как орудие стяжания незлобивости и всепрощения! Помолись за него Апостолу и Евангелисту Матфею, наверняка ведь крещёный он, судя по годам, может, и покается!

Неизвестно, покаялся ли дед Матвей, но после прочитанных за него нескольких Акафистов Архистратигу Божию Михаилу и молитвы к Апостолу и Евангелисту, как-то он вдруг пропал. На его место пришла толстая пожилая сторожиха, верующая, так что претерпевание матерью Антонией богохульств прекратилось, а про деда Матвея она спрашивать ни у кого не стала — не любопытная.

Денег с её уборщицкой зарплаты хватало еле-еле, хотя тратилась она на себя — почти ничего! Но и бабушкам-хозяйкам за квартиру заплатить надо, да и в церковь не с пустыми же руками идти! Вон как приходы да священников налогами придавили, душат и душат, до восьмидесяти процентов с зарплаты в налог забирают! Надо поддержать…

Она и поддерживала. Да разве только она! Сколько их, русских православных женщин — мирянок и монахинь, молодых и старых, горожанок и крестьянок, обеспеченных и бедных — своим трудом, рублём, копеечкой, буханкой хлеба, пакетом гречки, склянкой «постного» масла, банкой консервов, охапкой дров, вырывали из цепких когтистых лап нищеты и холода, да порой и самой смерти, своих пастырей — сосланных и безместных, гонимых и обесславленных, нередко умирающих от голода и болезней.

Сколько монастырских монахов было обшито и обстирано, сколько приходских батюшек со своими вечно больными попадьями и кучей ребятишек было подкормлено и обогрето помощью и заботой — кто сейчас сосчитает!

Было это, было! Объединяла тогда верующих людей общая беда — война, гонения, голод. Ценили и берегли они в те критические времена тех, кто при в любой момент могущей ворваться Вечности был нужнее всего — тех, кто мог Крещением родить в Жизнь Вечную, тех, кто мог через Таинство Покаяния освободить от рабства греху, тех, кто мог соединить теснейшим образом с Богом через причащение Святых Христовых Таин, тех, кто мог преподать последнее утешение и проводить достойно уходящую из земной жизни душу, — иереев и епископов Божьих.

Нынче-то оно уже не так…

А тогда мать Антония, чем могла, старалась поддержать притесняемых «строителями светлого будущего» пастырей Церкви Христовой. По благословению отца духовного иеромонаха Димитрия, она кому-то из братии что-то стирала, кому-то чинила, кому-то покупала вскладчину с другими прихожанками зимнюю обувь или бельё, лекарства или коробочку конфет на День Ангела.

Оно ведь — чем больше даёшь кому-либо, безвозвратно, от чистого сердца и щедрой души, тем больше и сам принимаешь невидимых, а порой и весьма ощутимых даров от сделавшегося должником твоей доброты Бога.

Молитвенная жизнь матери Антонии в тот период была напряжена, как никогда прежде. Днём — в миру, на работе, в очередях, в уличной суете — «оградительная» молитва Иисусов стала вторым дыханием монахини Антонии, её защитой и ограждением, опорой, крепостью и победоносным оружием против диавольских искушений, приходящих через разные вещи мира сего.

Утром и вечером, когда доводилось ей молиться в Святой Лавре за богослужениями, её внутреннее делание, укрепляемое и умножаемое благодатью общей молитвы Церкви, приносило ей свой особый обильный духовный плод.