— Не знаю, батюшка, — недоуменно отвечала мать Селафиила, — я об этом почему-то не подумала…

— А ты подумай, мать! — продолжал отец Димитрий. — Ведь увидеть твоё духовное тело мог лишь тот, кто сам обладает зрением мира духовного, кто достиг уже той чистоты духа и сердца, которой другие, не видевшие тебя, не имеют!

— Верно так, батюшка! — согласилась с ним старица.

— А раз так, значит, он не спроста про другой раз говорил! — подытожил духовник. — Значит, надо тебе вновь у Бога туда попроситься, и, если Его воля святая на то будет, то, я думаю, этот Михей на вопросы твои и ответит!

И ещё! Старец сказал, что когда я помру, пригласят тебя в новый мужской монастырь, восстанавливающийся из руин, чтоб ты там пожила, помолилась бы с братией, молодёжь поучила монашеской жизни! Он велел не отказываться ехать туда, на то воля есть Божья! Остальное Господь Сам управит!

Ну, прощай и прости, если что…

Видит Бог, я старался тебе быть отцом нелицемерным, как уж смог… Ты уж молись за меня!

— И вы, отче, простите, — поклонилась ему земно схимница, — молитесь обо мне у Господа, чтобы быть мне Ему верной послушницей!

Месяца отец Димитрий не прожил, силы его иссякли раньше. Уже через две с половиной недели схимница тихо стояла в углу большого трапезного храма Лавры и молилась за торжественным и суровым монашеским отпеванием своего духовного наставника.

А ещё через два месяца, увидав мать Селафиилу в толпе молящихся в Троицком Соборе Лавры, у мощей преподобного Сергия, недавно возведённый в сан архимандрита отец Евгений подошёл к схимнице и сказал:

— Матушка! Послезавтра уезжаю в Калужскую область, вчера дали мне указ на настоятельство в только что возвращённом Амвросиевском монастыре!

— Господи! Благослови батюшку Евгения на тяжкий подвиг игуменства! — вздохнула, перекрестившись, мать Селафиила. — Ты, отченька, молись тем подвижничкам, мощи которых во множестве в том монастыре под спудом почивают! Они, Божьи угоднички, тебе и помогут во всём!

— Спаси тебя Господь, матушка! — отец Евгений продолжил. — Я тебя хочу пригласить со мной поехать, там, как мне сказали, жить есть где на первое время, а мне уж очень совет твой и помощь там были бы нужны!

— Да что ты, отче! — всплеснула руками мать Селафиила. — Ну какая от меня, старухи немощной, помощь! Да потом, у тебя же ваш лаврский старец отец Гавриил духовником — будешь к нему за советом приезжать!

— Всё, матушка! — вздохнул отец Евгений. — Нет у меня больше духовника отца Гавриила, и ни у кого нет! На прошлой неделе был у него инсульт, разбил его паралич, и теперь он лежит еле живой, никого не узнаёт и говорить не может! Врачи говорят, что в его девяноста шесть лет шансов на восстановление сознания и речи уже нет.

Да это он сам после похорон отца Димитрия мне про тебя и сказал: возьми, мол, к себе Селафиилу, когда настоятелем станешь, ты её досмотришь, а она тебя! Я тогда и не понял, о каком настоятельстве он речь ведёт, а вчера, когда указ мне владыка вручил, сразу я все его слова и вспомнил, и понял!

Видно, есть воля Божья нам с тобою, матушка, ещё вместе потрудиться!

— Видно, есть, — согласилась, кивая, схимница, — мне ведь тоже покойный отец Димитрий такие же слова от отца Гавриила передавал… Так куда мне послезавтра с моим чемоданчиком-то подойти?

— Матушка! Я за тобой сам к твоему дому подъеду, часам к восьми утра! — обрадовано произнёс отец Евгений.

— Ну, как благословишь, отец настоятель! — склонив голову, подставила сухие ладошки под благословение схимница.

В её жизни начался новый этап.

ГЛАВА 33

Мать Селафиила закончила читать Полунощницу и снова присела на свой диванчик. По установившейся у неё традиции, остальную часть службы она вычитывала по чёткам, молитвой Иисусовой.

Благословил её на такой порядок исполнения «суточного круга» её святогорский «геронда», монах Христофор.

Приехав в знаменитую древнюю обитель, только что открывшуюся в процессе объявленной властями «перестройки», мать Селафиила сразу же облюбовала себе маленькую угловую башенку, в которой перед этим в двух крохотных, сыроватых комнатёнках жил старый дворник Иван Иваныч, скончавшийся за месяц до возвращения обители в лоно Русской Православной Церкви. После его смерти первыми, кто вошёл в оставленное им убогое жилище, были только что приехавшие и осматривающие территорию монастыря отец Евгений и мать Селафиила.

Зайдя в каморку Ивана Ивановича, мать Селафиила остановилась посреди комнатки, словно прислушиваясь к чему-то, постояла пару минут с закрытыми глазами и склонённой головой, затем, перекрестившись, сказала:

— Царствия Божия монаху Иоанну! Отец наместник, благослови мне эту келейку для житья у тебя здесь!

— Матушка! — удивился отец Евгений. — Да для тебя в игуменском корпусе целая квартира есть, со своим отдельным входом, с ванной, из трёх комнат! А здесь чулан хорошо устроить, лопаты хранить, шланги…