Невозможно заниматься арифметикой, когда искомый «икс» произвольно превращается в семерку или тройку, а то и вовсе пропадает из уравнения.

К избранию Генсеком Черненко мы подошли в твердой уверенности, что ничего сделать не сможем. Наверняка не сможем, если будем и дальше пытаться все сделать вдвоем.

Мы принялись искать среди знакомых человека, который бы разбирался в экономике и политике лучше других, желательно профессионально и с большим опытом. Перебрали множество кандидатур — от соседей и друзей родителей до преподавателей в институте и не нашли никого!

И здесь я вспомнил, что дед Юли Сомовой — моей уже несостоявшейся жены — был очень грамотным экономистом, начинавшим работать еще чуть ли не с Василием Леонтьевым или Александром Сванидзе. В разные годы жизни он поработал в самых разных экономических институтах. В начале семидесятых в зарубежной дочке Внешторгбанка — Донау Банке в Австрии, до этого в Госплане, Минфине и МИДе. Он приложил руку к такому количеству отечественных кредитно-финансовых организаций, что в этом мире — отечественной экономики и финансов — не осталось, наверное, уже ничего и никого, с чем и с кем бы он не был знаком. Сам я был представлен ему в середине девяностых — когда он был уже древний старик, с трудом понимающий, что происходит вокруг. А сейчас он должен быть еще крепким пенсионером, всерьез намерившимся написать и издать свои правдивые мемуары, которые так никогда и не закончит: сначала нельзя будет писать так открыто, как он того захочет, потом ему все станет неинтересно. В несостоявшемся будущем я должен был прочитать эти три сотни листков, напечатанных на раздолбанной «Ятрани» перед рождением Ваньки. И тогда я просто хмыкнул, отложив в папку последний из них.

Правда, жил дед Сомовой в Москве, вернее, на даче в ближнем Подмосковье, и видела она его пару раз в жизни, в один из которых была со мной, но тем проще мне будет с ним общаться. Хоть чем-то эта… несостоявшаяся любовь окажется мне полезна.

Я рассказал о своей идее Захару и получил самое горячее одобрение! Он даже исполнил туш на надутых щеках.

В солнечный майский полдень мы вышли из электрички на платформе Жаворонки и пешком отправились в сторону Дачного — я «помнил» дорогу по так никогда и не состоявшемуся визиту к деду жены в невозможном будущем.

Валентин Аркадьевич Изотов копался в огороде: в выгоревшем капелюхе, живо напомнившем мне «Свадьбу в Малиновке», в кирзовых сапогах на босу ногу, в меховой жилетке поверх тельняшки. Я представил себе его в таком виде посреди Вены, в респектабельном советском банке и расхохотался, потому что более несвязные вещи — австрийский банк и соломенная шляпа с вислыми краями в сочетании с тельняшкой — и вообразить себе невозможно.

Он обернулся на смех и тоже улыбнулся сквозь вислые усы — как будто встретил старого знакомого — радушно и открыто:

— Что, хлопцы, потеряли чего?

— Здравствуйте, Валентин Аркадьевич! А мы к вам!

— Вот как! Ну заходите, пионеры, ежели ко мне, — велел нам хозяин, отставляя грабли к стене сарая. — Собаки у меня нет, так что не бойтесь, проходите!

Пока мы входили во двор, он помыл руки под дюралевым умывальником, приложился к ковшу, стоявшему тут же, на табурете возле бидона, в каких обычно возят молоко. В руке его появилась пачка «Казбека», из которой он извлек одну папиросу, вытряхнул из мундштука крошки табака, постучав им о ноготь большого пальца, и спросил:

— Чем обязан интересу столь юных товарищей к моей скромной садово-огородной персоне?

Он смотрел прямо и внимательно и; я почувствовал, что сказать неправду под прицелом его светло-голубых глаз под кустистыми бровями не вышло бы и у Штирлица.

— Мы к вам, Валентин Аркадьевич, по очень важному делу! — влез Захар. — Это касательно экономики и политики…

Я труднее схожусь с новыми людьми, зато мой друг — прямо-таки иллюстрация коммуникабельности и непосредственности! Мне иногда казалось, что если бы вдруг его пришли арестовывать суровые милиционеры, он бы сумел с ними подружиться и, засаживая его в тюрьму, они бы непременно рыдали, разрываемые долгом и личной симпатией к Майцеву.

— Вы не из «Плешки» часом? — Дед перебил Захара и подозрительно прищурил правый глаз.

Я слышал о какой-то старой обиде, терзавшей старика всю жизнь — то ли диссертацию его прокатили, то ли в должности отказали — я не знаю, но людей из Стремянного переулка он не жаловал. Поэтому поспешил вмешаться:

— Нет-нет, Валентин Аркадьевич, мы по своей, частной инициативе.

— Чудны дела твои, Господи, — сказал он в ответ, но креститься, как положено было верующему, не стал. — И чем же обязан?

— Если позволите, Валентин Аркадьевич, то мы бы рассказали обо всем в доме.

Дом у него был хороший: два этажа, свежеокрашенные голубой краской стены, большие окна, пристроенная оранжерея, мезонин с балкончиком. Где-то там внутри — я знал уже — нашлось место и обшарпанному роялю, которым старик очень дорожил — чуть ли не с войны его привез. Трофей.

— Ишь ты, в доме! А мне это зачем?

— Вам будет очень интересно, — посулил я. — И, поверьте, от этого разговора очень многое зависит.