Водитель — кучерявый мулат — выскочил на тротуар и бойко что-то затараторил. Артем выслушал его и сказал одно слово:

— Маньяна.

Потом эта «маньяна — завтра» преследовала нас все время, что мы пробыли в Гаване. Кубинцы все дела делали через «маньяна».

Артем забросил вещи в багажник, велел нам полезать в машину и сам уселся рядом с Пабло — так звали нашего водителя.

— Сегодня переночуем у Пабло — его каса свободна, жена уехала к матери в Сьенфуэгос. Отдохнем, а завтра поедем устраиваться в гостиницу.

Пока мы ехали в Гавану, начался дождь — сначала в виде теплой мелкой мороси, а потом ливанул серьезно, заливая ветровое стекло так, что пришлось на пять минут остановиться — дворники не справлялись.

Еще минут через двадцать мы въехали в город. В темноте уже ничего не было видно, да и в тех узких улочках, куда нас привез Пабло, смотреть было не на что.

Мы начали выгружаться, когда, шлепая босыми ногами по лужам, у машины остановились две солидных матроны. Одна что-то спросила у нашего водителя, вторая предложила ему какое-то ведро. Пабло некоторое время торговался, они все смеялись, наш водитель сделал неприличный жест и получил за это шлепок черной рукой по губам, на что снова рассмеялся. Несколько раз прозвучало «маньяна». Потом он шлепнул по широкому заду болтливую хохотушку, достал из багажника воронку и вставил ее в бензобак — в ведре матрон оказался бензин. Взяв у водителя деньги, они ушли дальше по улице, а Захар долго смотрел им вслед — на хорошо заметные в темноте белые кружевные рубахи.

Место для сна нам отвели на втором этаже хибары — у раскрытого настежь окна. Артем поднялся еще выше — на крышу, где у хозяина нашлось еще одно удобное для отдыха местечко.

Вопреки ожиданиям, даже приняв по сто граммов знаменитого рома, сразу провалиться в сон не получилось — наверное, сказалась акклиматизация и резкая смена часовых поясов. Мы долго болтали с Захаром о наших впечатлениях, а потом он спросил, что станет с этой веселой страной после распада СССР.

— Фидель вытащит свою страну, — ответил я. — Конечно, будет трудно, особенно в самом начале, когда в одночасье пропадет рынок для сахара и прекратится помощь братского Союза. Они потеряют очень много — едва не половину своего хозяйства и пятнадцать лет будут выползать из той ямы, в которой окажутся по милости нашего последнего Генсека, продавшего и страну и друзей — не глядя, оптом. Кубинскую революцию спасут пляжи, море, фрукты и медицина, равной которой нет ни у кого в регионе. И еще долго не появится.

— Я где-то читал, — сказал Захар, — что в начале пятидесятых Куба была более развитой страной, чем Япония.

— Япония в начале пятидесятых была после войны. После Хиросимы и Нагасаки, после того как потеряла вообще все. Низкий старт.

— Чего? — заворочался Захар.

— Эффект низкого старта. Если мы имеем выпуск продукции ежегодно на 100 рублей, то выпустив в следующем году на 10, мы получим десятипроцентный прирост темпов, а если изначально была тысяча, то увеличив ее выпуск на пятьдесят рублей, мы в абсолютных единицах получим пятикратное превосходство над низкостартующим соперником, а вот в относительных он нас обгонит вдвое, потому что наш прирост будет лишь пять процентов. Вот с этим эффектом «низкого старта» и связано наше постоянное двукратное опережение темпов роста экономики над США и постоянное при этом отставание в абсолютных величинах. Хотя если бы эта гонка продолжалась достаточно долго — мы бы, конечно, догнали и перегнали.

— Это ты откуда знаешь?

— Пересечение линейных функций, алгебра, седьмой класс, — ответил я и отвернулся на другой бок, лицом к соседнему балкону, до которого при большом желании можно было, наверное, доплюнуть. — Давай спать, товарищ Майцев. Завтра понесет нас нелегкая на подвиги во славу отечества.

Он промычал что-то невнятное, потом отчетливо пожаловался, что кто-то его кусает за ногу, и, побрыкавшись недолго, уснул.

Но нелегкая никуда нас не понесла.

Утром я проснулся оттого, что Захар толкал меня в бок. Хотел громко возмутиться, но он зажал мне рот рукой и, сделав страшное лицо, показал глазами за прутья перил на соседний балкон — на тот самый, куда вчера мне так хотелось плюнуть.

На балконе, нисколько не стесняясь своей наготы, делала гимнастику совершенно голая, чернявая кубинка. Нет, она вовсе не была негритянкой или мулаткой — она была брюнеткой того жгуче-испанского типа, что может иметь только одно имя — Кармен.

Захар едва не забыл, как дышать, пожирал глазами это зрелище. Он зашептал мне в ухо:

— Между прочим, я вот как с тобой связался, так ни разу ничего, а я же молодой еще, мне ни в монахи, ни в подвижники идти не хочется. Эх, знать как хотя бы здороваться по-испански, я бы ее удивил! Не ворочайся, Серый, спугнешь!

— Захар, успокойся уже! — Я потряс его за шевелюру. — Спроси у Пабло, что за девица, они наверняка…

— И-ээх, — выдохнул Захар, — это еще кто?

На балкон к гимнастке вышел такой же голый кубинец — жилистый и блестящий. Он облапил красотку и уволок ее внутрь дома, чем изрядно расстроил моего друга.

— Как с такими людьми можно социализм строить? — спросил меня Захар. — Они же несерьезные совсем: голышом почти по улицам скачут, поют все время, тьфу, срамота одна!

Я рассмеялся и встал:

— Если б ты был сейчас вместо этого Хосе или Хуана, все было бы в рамках приличий?

Захар почесал за ухом, тоже поднялся с матраса и рассудительно ответил:

— Ну я-то совсем другое дело! Я бы себе таких вольностей не позволил.

Артем уже не спал.

Мы позавтракали какими-то маленькими яйцами — размером вполовину от тех, к которым привыкли в Союзе, запили соком, выжатым при нас из разных фруктов.