— В нашей-то дыре — Франкфорте такого днем с огнем не сыщешь! — часто говорил, тяжко при этом вздыхая, Сэмюэль Батт.

С началом очередной порции приключений непутевых Кэпвеллов, убивших несчастного Ченнинга, он велел нам помолчать, а лучше того — идти спать, чтобы завтра с утра заниматься делами, а не стонать «как три похмельных носорога».

Нам самим хотелось того же: день выдался нервным, и удачная его развязка буквально опустошила наши организмы. Снотворный эффект от пива оказался силен как никогда, и уговаривать нас дважды Сэму не пришлось.

Утром, пока толстяк спал, хрюкая в своем кресле — он так и уснул с включенным телевизором, мы с Захаром успели обсудить вчерашний разговор и пришли к выводу, что прямой опасности пока нет, но нос нужно держать по ветру.

Я стал почаще вглядываться в наше будущее, но, как обычно, видел только Захара. У него все было хорошо. Относительно хорошо. Потому что теперь в своих прозрениях я убивал его не в восемьдесят девятом, а тремя годами позже. Впрочем, об этом я, понятное дело, говорить ему не стал.

Спустя неделю ощутимо похолодало — ночные температуры стали колебаться в районе нуля, но снега по-прежнему не было. Зато прекратились дожди и небо просветлело.

На выборах ожидаемо победил Рональд Рейган, наголову разгромивший сладкую парочку своих оппонентов. Америка ликовала, ожидая от него новых свершений. Нам с Захаром было поровну — хозяйство Батта требовало очень много работы, и мы от рассвета до заката были заняты на полях. Если бы победил не Рейган, а этот, второй — Фриц Мондейл, мы бы, наверное, этого не заметили.

Чарли Рассел, как и обещал, наведывался каждую неделю и держал нас в курсе происходящих событий. И каждый раз удивлял своей кипучей энергией. В его лице Захар встретил достойного конкурента и, слушая о подвигах веселого коммивояжера, так громко скрипел «когтями» внутри ботинок, что мне становилось неудобно.

За три месяца Чарли успел открыть счета в паре десятков инвестиционных фондов, специализирующихся на каких-то определенных отраслях экономики, и в тех, что брались за размещение средств где угодно. Его кипучая коммуникабельная натура позволила ему быстро обзавестись кучей деловых связей, заключить договора с брокерскими конторами из различных частей страны, работающих на всех семи фондовых площадках — от Цинцинатти до Нью-Йорка. Не остались без внимания и сырьевые биржи — и там интересы Рассела представляли «крепкие профессионалы». Особое внимание он уделил работе с самой молодой биржей — NASDAQ, которая буквально только что предоставила населению возможность самостоятельно оперировать на торговой площадке. Брокеры, работавшие там, пользуясь возможностями быстро прогрессирующей вычислительной техники, стали объединять много мелких ордеров своих клиентов в один крупный — достаточный для совершения сделки. И теперь любому человеку с улицы достаточно было совсем небольшой суммы, чтобы принять участие в играх «взрослых дядек».

Народ — сначала в Нью-Йорке, а потом и по всей стране — оценил предоставляемые возможности, и обороты биржи увеличивались с каждым днем.

Рассел тоже завел сотню мелких счетов у разных брокеров с NASDAQ, чтобы посмотреть, можно ли на этом что-то выиграть?

— Пока что размеры счетов и вкладов везде небольшие. По одной-три, а кое-где и по пяти тысячам долларов. На общую сумму около двухсот тысяч. Если наша операция принесет успех, то мы должны будем увеличить объемы вложений. Тогда нужно будет подумать об участии в хэдж-фондах. А сейчас все будет готово к началу февраля.

Мы с Захаром радовались, что вот уже совсем скоро сможем быть полезными своей родине. И хотя большинство слов, произносимых Расселом, звучали для нас тарабарщиной — вроде «институциональных квалифицированных инвесторов», мы чувствовали себя в деле.

Прошло Рождество, которое справляли все, кроме нас — этот праздник еще не стал нашим.

А потом, сразу после Нового Года, Захар вдруг достал свою тысячу, выданную еще Артемом на Кубе и сказал мне:

— Знаешь, чтобы понимать происходящее вокруг, нам нужно учиться. И не крутить хвосты Сэмовым лошакам, а нормально учиться. Чтобы нас не использовали втемную, чтобы мы понимали, что делаем.

Я немного подумал над его словами и ответил:

— Ты, дорогой мой друг, Закария Майнце, как всегда стопроцентно прав. Знаешь, что меня гнетет больше всего?

— Откуда мне знать порывы твоей мятущейся души? — едва не стихами ответил Майцев.

— А боюсь я больше всего, что те люди, что станут получать наши команды, очень быстро заметят, как те деньги, что мы куда-то вкладываем, начинают приносить доход. Как думаешь, долго они будут удерживаться от соблазна вместе с нашими средствами разместить свои?

— Да пусть размещают, — легкомысленно отмахнулся Захар. — Подумаешь, сотня американцев разбогатеет!

Я подумал еще немного:

— А вслед за ними потянутся брокеры, а за теми банки. А там такие деньги, что и представить себе страшно!

— Ну и что? Мы-то все равно будем первыми? Значит, и прибыль наша будет больше всех!

Мне пришлось подумать еще чуть-чуть, я согласился с Захаром и полез за своей тысячей.

— Ты прав, Захар, нужно идти получать соответствующие знания. Если Рассел владеет вопросом, то мы должны хотя бы понимать, о чем идет речь. Нужно поговорить с Сэмом и ехать в Луисвилль. И нужно поторопиться, пока есть время и пока жив Черненко. А он умрет в самом начале весны. Потом, боюсь, могут начаться проблемы — Горбачев деньги считать не умеет совершенно, а тратить — большой мастак, как бы у Георгия Сергеевича последние припрятанные крохи не отобрали.