И он упал к их ногам, словно сраженный пулей.

Но капитан не был ни убит, ни даже ранен. После переговоров с парламентерам стрельба прекратилась, и бойцы в арсенале смогли немного передохнуть. Браун ободрял их: Кук, Оуэн и по крайней мере сотня негров сейчас, вероятно, уже залегли на Мэрилендских холмах и только ожидают подходящего момента, чтобы ворваться в город.

Харперс-Ферри, тихий фермерский и плантаторский городок, преобразился. Теперь это был шумный и беспорядочный военный лагерь. Весь деть и вечер продолжали подходить все новые регулярные и добровольческие отряды. Из Винчестера прибыли три отряда милиции, из Шефердстауна и из Фредрика несколько отрядов добровольцев. Люди шли вразброд, большинство было пьяно и вооружено чем попало. Они горланили старые солдатские песни, к бойцам Брауна долетали их беспорядочные голоса.

Внезапная атака могла тотчас же обратить их в бегство, даже регулярная армия растерялась бы перед неожиданным натиском. Пользуясь этим замешательством, можно было бы прорваться через мост. Один отряд негров мог бы вполне спасти положение. Так думал капитан. Но негры не появлялись. В десятке миль от Ферри Кук и остальные, разбитые усталостью и горем, спали под мэрилендскими соснами.

С первыми лучами солнца забили барабаны. Горнист заиграл зорю. День обещал быть холодным и ясным.

Капитан встречал зарю у изголовья умирающего сына. За ночь новые морщины появились на лбу Брауна. Он страдал не за себя, — к своей судьбе он был равнодушен. Его пугала участь людей, пошедших за ним, доверивших ему свою судьбу.

Тишина в пожарном сарае прерывалась только криками, долетавшими из-за стены, да стонами Оливера. Один из заложников, бывший когда-то фельдшером, осмотрел его рану. Оливер был безнадежен. Фельдшер произнес с профессиональным спокойствием:

— К утру ему станет легче.

Ему никто не поверил. Все знали, что рассвет несет не выздоровление, а гибель.

Оливер, задыхаясь, просил отца прекратить его мучения, пристрелить его.

— Нет, мальчик, потерпи немного, я уверен, тебе станет лучше, — нежно говорил ему капитан.

Но наступил момент, когда этому перестали верить и отец и его раненый сын. Тогда Браун положил руку на спутанные волосы юноши и повернул к себе его тонкое, почта девическое лицо.

— Слушай меня, Оливер, — сказал он глухо, — если ты умрешь, ты умрешь славной смертью, сражаясь за свободу. Если ты должен умереть, умри, как мужчина.

И Оливер затих. Он уже не стонал и не просил, чтобы его пристрелили. Только когда за стеной раздалась частая барабанная дробь, он вдруг приподнялся, словно хотел вскочить, и тут же упал навзничь. Что-то заклокотало у него в горле, голова свесилась на грудь. Джон Браун вздрогнул, пристально посмотрел на его мертвое молодое лицо и опустился на колени.

Обстрел начался не сразу. Морская пехота еще пила кофе, еще завтракала, и к голодным бойцам доносился запах поджаренного хлеба и каши, доводивший их до исступления. Позавтракав, солдаты неторопливо разобрали ружья, откуда-то притащили бревна и соорудили из них таран, к воротам арсенала подкатили небольшую пушку.

Бойцы Брауна угрюмо следили за этими приготовлениями. Из пожарного сарая были видны дома, окружающие арсенал. Из всех окон торчали головы любопытных. Сотни зрителей висели на заборах и на деревьях — все жаждали присутствовать на заключительной сцене этого спектакля. Лишь бы не пропустить ни малейшей подробности финала! «Сыны Виргинии» криком и свистом торопили и подзадоривали моряков:

— Ну-ка, начинайте вашу охоту! Затравите нам этого старого волка — Брауна!

Время шло, а обстрел все еще не начинался. Дело было в том, что командование никак не могло решить, кому же вести атаку.

Полковник Ли, одетый в обычное штатское платье, пререкался с полковником Шрайвером, командующим мэрилендской милицией. При этом у обоих на лицах играли любезнейшие улыбки. Быть может, полковнику Шрайверу угодно взяться за это дело? Но полковник Шрайвер охотно уступит эту честь своему уважаемому коллеге, тем более, что коллеге платят за его работу.

— Лейтенант Грин, — сказал, потеряв терпение Ли, — не возьмете ли вы на себя честь выбить этих людей из их гнезда?

Грин, молодой офицер, бывший накануне парламентером, приложил руку к кепи и поблагодарил полковника за высокое доверие. Потом он отобрал наиболее рослых моряков. Тысячи глаз следили за каждым его движением. Грин чувствовал себя, как актер в ответственной роли. Он приказал раскачать таран и пробить ворота арсенала. Раздался глухой удар, похожий на выстрел из пушки. Однако ворота, хотя изрешеченные пулями, но припертые изнутри пожарными машинами, не поддавались.

Джон Браун в последний раз оглядел своих бойцов. Их оставалось пятеро.

Черное лицо «Наполеона» отливало синевой. Запачканная кровью повязка косо перерезала лоб. У остальных были хмурые, закопченные и сосредоточенные лица. В углу, как груда тряпья, валялись скорченные от страха заложники. В эту, казалось бы, неподходящую минуту Браун вдруг вспомнил себя мальчиком. Вот он, конец Аннибаловой клятвы! Что же, он честно прошел свой путь! Но люди… такие молодые, такие восторженные храбрецы! Он сморщился от охватившей его жалости.