Мария.С домом я не расстанусь.

Макс.Тогда я подаю на развод.

Когда разгорелась семейная война, Фокс обратился к автомобильному лобби и намекнул, что, по мнению руководства партии, у Майера большое будущее. Лобби клюнуло и предоставило в распоряжение Майера автомобиль, сперва «форд-таунус», а позднее, когда он действительно пошел в гору, шикарный «БМВ». Тем самым проблема была решена. Мария с сыном осталась в родительском доме, но изъявила готовность как можно чаще приезжать в столицу, чтобы вместе с Максом ходить на приемы, открывать выставки и устраивать обеды. С тех пор она и жила на два дома, играла две роли, сначала ездила на «форде», а теперь уже несколько лет — на «БМВ». Эти поездки туда-сюда ее не тяготили, напротив, от предков она унаследовала тягу к кочевой жизни и обычно получала удовольствие, когда, сидя за рулем, мчалась по равнине — то к мужу, то к сыну. Здесь, в доме Кацев, она целиком и полностью была матерью, а в столице, где Майер жил в гостиничных апартаментах, — его супругой.

Вот и сегодня ей предстояло поехать в столицу, и перед отъездом надо было сделать еще кой-какие дела. С минуты на минуту позвонит посыльный с цветами, потом она приготовит мальчику ужин, сводит Луизу в туалет, соберет чемоданчик, наденет дорожный костюм, наведет красоту и — Господи, уже девятый час, пора приниматься за дело! Макс, конечно, человек великодушный. Марии он без устали повторял, что они дети эпохи, а не дети своих родителей. Однако на пунктуальность его великодушие не распространялось. Тут он бушевал как фельдфебель, а самое ужасное — напирал в слове «пунктуальный» на букву «т», «пункт-т-т-туальный», т-т-т, словно безжалостные рывки часовых стрелок: т-т-т! Кошмар! Вот и сегодня ровно в шесть он будет стоять у окна в своих апартаментах, уже в смокинге, сунув правую руку в карман брюк, тень на фоне светлого вечера, и, если она опоздает на минутку-другую, с убийственной твердостью произнесет свою сакраментальную фразу: «Мария, ну наконец-то!»

Мария, ну наконец-то…

Думаешь — и задумываешься. Едешь куда-нибудь — и опаздываешь. На террасе Мария опустилась во влажное от росы плетеное кресло. Пел дрозд; воробей прыгал по подносу; небо наливалось голубизной. Она с хрустом надкусила тост, намазанный тоненьким слоем масла, и, как всегда по утрам, выпила две чашки чаю. Подошла к перилам, закурила первую сигарету. По левую руку, на восточном берегу, из дымки мало-помалу проступал городок, прогулочный пароход, из трубы которого уже тянулся дым, вот-вот отвалит от пристани.

Да, она придумала, как порадовать молодежь: устроим на террасе иллюминацию!

То, что Мария именно сегодня, в день рождения, наведалась в ателье, не имело касательства к сантиментам. Где-то здесь, в давней пошивочной мастерской, лежат лампионы, которые она хотела развесить на террасе. Положив ладонь на дверную ручку, она замерла на пороге. В лицо повеяло затхлым, слегка мучнистым запахом, будто она раскрыла древний фолиант, взгляд упал на старое кресло, стоявшее у одного из высоких окон.

«On a du style, [3] — сказала маман. — Ты знаешь, что это означает, Марихен?»

On а —

du style.

Стильный? Как зонтик от солнца?

У дальней стены — рояль. На нем все еще лежали ее ноты, две стопки, под толстым слоем пыли, и конечно же расставаться со всеми этими вещами будет больно. Но так надо. Завтра, как вернется домой, она попросит сына взять ремонт в свои руки. Коли ему охота, пусть все на улицу вынесет, обольет бензином да спалит. Помещение огромное, что угодно можно устроить, и Макс совершенно прав: у молодежи есть свой собственный вкус. Пожалуйста, пускай монтируют свои колонки, ставят стол для пинг-понга, царапают паркет деревянными сабо и жгут курительные палочки, распространяющие экзотические ароматы.

Она надела зеленый отцовский фартук, нахлобучила на голову соломенную шляпу, пахнущую несчетными, давно отгоревшими летами. Лампионы отыскались в лавке, тянувшейся вдоль стен (раньше она стояла в беседке), как и пачка свечей подходящего размера. Мария не спеша ходила туда-сюда, выносила все это на террасу, напоследок притащила стремянку. Стоп! С минуты на минуту подъедет посыльный с цветами, и ей совсем не хочется, чтобы его звонок застал ее на этой стремянке, вошедшей в семейную историю: за два года до Первой мировой войны ее дед, Шелковый Кац, до смерти убился, упав с этой лестницы.

Звонок.

Посыльный, как всегда пунктуальный!

Она поспешила к двери, радостно всплеснула руками.

— Сорок штук, — послышалось из-за букета.

Раньше букет принимала Луиза, но с годами экономка стала слишком стара для подобных поручений, слишком неповоротлива. Пока она поднимется с табурета, да прошаркает через холл к входной двери, да отопрет, да уразумеет, почему симпатичный молодой человек опять привез сорок роз, — пол-утра пройдет! В итоге посыльному пришлось бы оставить букет у входа, как возле морга, и уехать без чаевых, поскольку же Макс — фигура публичная, такая накладка с букетом могла бы вызвать неблагоприятные толки. А накануне эпохального конгресса репутация Майера должна быть абсолютно безупречной, ничем не замутненной. На этом форуме соберутся тысяча триста инструкторов по автовождению, делегации со всех концов света, даже с Тайваня, и Макс твердо решил использовать трибуну конгресса в своих интересах. Пламенной речью он рассчитывал привлечь к себе внимание не только международной инструкторской общественности, но в первую очередь собственной партии.

— Счастья вам! — сказал букет. — Поздравляю с сорокалетием!

Почему это он подчеркнул слово сорокалетие?

Она, конечно, вовсе не собиралась дезавуировать Макса и объяснять посыльному, что ее дорогой супруг опять ошибся насчет возраста. Наоборот, с удовольствием сыграла свою роль в этой комедии. Дареному коню в зубы не смотрят, и разве не славно с Максовой стороны спрятать истинный возраст жены внутри этого изумительного букета? Пусть она остается молодой, из года в год. Сорокалетней, из года в год.