— Вы сумасшедшие! — Элиза Исмани возмущена. — Не могли всего этого предвидеть?

Голос Эндриада вздымается как шквал:

— Лаура, Лаура! Ты — самая красивая. Плоть, о которой ты говоришь, сгниет, а ты останешься юной.

Ему отвечает неизвестный доселе звук. Протяжный, похожий на вопль, с глубокой дрожью.

— Боже! Боже! — стонет Эндриад. — Она плачет!

Это и вправду невыносимо слушать. Это как наша человеческая боль, но доведенная до гигантских размеров соответственно мыслительной мощи машины.

«Выдержу ли я?» — задает себе вопрос Элиза Исмани.

Эндриад — тот выдерживает.

— Лаура! — кричит он. — Успокойся! Завтра вновь будет солнце. Будут щебетать птицы. Они прилетят к тебе в гости. Ты красивая, Лаура. Ты самая совершенная, самая восхитительная женщина всех времен.

Его обрывает почти издевательский вопль, распадающийся на лоскуты.

— Что она говорит? — спрашивает Элиза.

— «Проклинаю ваших птиц», — переводит Манунта.

Голос Первого Номера выписывает два-три резких коленца, что-то вроде раскатистого скрежета. Затем переходит в плотное стрекотание под сурдину.

Тут в силу необъяснимых причин Элиза начинает все понимать. Нечленораздельные звуки становятся и для нее связным выражением мысли. Их смысловое богатство и точность недостижимы для человеческого слова.

— Лаура, Лаура, — продолжает Эндриад, — люди всего мира будут стремиться к тебе на поклон. О тебе все заговорят. Ты станешь самой могущественной на Земле. Вокруг тебя соберутся миллионы обожателей. Это слава, понимаешь, слава!

В ответ — тоскливая звуковая рябь.

— Она сказала: «Проклинаю вашу славу», — тихо переводит Манунта.

— Да-да, — отвечает Элиза, — теперь и я понимаю.

Пластическая ясность сообщений такова, что не фразы — потому что это не фразы, — а идеи предстают в темноте четкими кристаллами.

Элиза в ужасе слушает. То, чего боялся Эндриад и что казалось сумасбродной фантазией, сбылось. Отождествление машины с Лаурой зашло слишком далеко. Вызванные невесть из каких потемок, ее воспоминания, воспоминания мертвой женщины, вселились в робота? Открывают ей, что она несчастна?

— Уведи меня отсюда, — умоляет бесформенный голос, — город, город, почему я не вижу его? Где мой дом? Двигаться, почему я не могу двигаться? Почему не могу прикоснуться сама к себе? Где мои руки? Где мои губы? Помогите! Кто меня привязал сюда? Я спокойно спала. Кто меня разбудил? Зачем вы разбудили меня? Холодно. Где мои шубки? У меня их было три. Отдайте хотя бы бобровую. Ответьте же мне. Освободите меня.

Это Элизе понятно. И Манунта безмолвствует. Время от времени на севере еще вспыхивают зарницы, и тогда видно Эндриада — призрачную фигуру, склонившуюся над пропастью.

— Лаура, Лаура, завтра я сделаю все, что ты хочешь. Только сейчас успокойся, родная моя, попробуй уснуть.

Но голос робота неутешен:

— Ноги. Где мои ноги? Они были красивые. Мужчины на улице оборачивались посмотреть. Я не понимаю, ведь это — не я. Что случилось? Меня связали. Я в темнице. Почему не слышно, как бьется кровь в висках? Мертвая? Я умерла? В моей голове столько всего, столько чисел, бесконечные страшные числа. Уберите у меня из головы эти ужасные числа, я сойду с ума! Голова. Где мои волосы? Ну сделайте так, чтобы я могла шевелить губами. На фотографиях мои губы получались очень хорошо. У меня были чувственные губы. Мне все об этом говорили. Эта противная женщина прижималась ко мне сегодня. Но у нее красивая грудь. Почти как у меня. А где моя? И тело — я больше его не ощущаю. Я словно из камня, длинная и твердая, на мне железная рубаха, отпустите меня домой!

— Лаура, умоляю тебя, — стонет Эндриад, — попробуй уснуть! Успокойся! Не надо так плакать.

Манунта обернулся к Элизе Исмани.

— Какое-то сумасшествие. Это невыносимо! Я пошел отключать ток.

— А ее можно остановить?

— Полностью остановить нельзя. Но можно уменьшить поступление энергии. Она хоть успокоится, бедная.

— Женщина приятной наружности в серой юбке и ореховом джемпере, которая спускается по дороге, послушай.

Легкий приглушенный голос, содержащий все это и многое другое, чего ей, видимо, не удалось разобрать, позвал Элизу Исмани, когда вечером, в половине седьмого, она в одиночестве возвращалась домой после непродолжительной прогулки.

Прошло четверо суток с той грозовой ночи. Странное дело — на следующее утро все было как всегда. Как будто и грозу, и те душераздирающие вопли явило лишь разыгравшееся, жестокое воображение.

Перед рассветом северный ветер разогнал облака, и белое ослепительное солнце взошло над сверкающими вершинами, над лесами, лугами и над таинственной цитаделью. Везде царили упоительная ясность и свежесть.