Леночка подошла к отцу, на глазах которого были слезы. Она обняла его и тоже заплакала.

В одно из жарких лет в семье протоиерея Аганофена родился сын. Назвали новорожденного Игорем. С годами мальчик впитывал как губка устоявшиеся каноны церковного обихода, и, к радости Аганофена, внимал с трепетом отеческие наставления, проявляя послушание Господу. Будучи подростком, Игорь не без совета Аганофена твердо решил посвятить свою жизнь церковному ремеслу. Юношей он поступил в семинарию и поражал во время обучения своих наставников прилежанием и к естественным наукам, и к богословию.

В юношеские годы семинарист-отличник был полон надежд и иллюзий, которые переполняли его бурлящую душу. Он рано помял, что только взвешенность действий и обдуманность поступков может принести успех в жизни. Закрывая глаза в жесткой постели, которая, как и десятки других таких же в полуказарменном помещении спальни воспитанников, каждый день напоминала о серой убогости неприхотливого существования семинаристов, Игорь неизменно представлял себя облаченным в патриарший куколь и засыпал в картинках приятных сновидений. Вокруг только и сплетничали все о патриархах, митрополитах и крупных сановниках духовенства, он тоже хотел, чтоб о нем говорили, мечтал о славе и власти. Когда в семинарию приехал с инспекцией патриарх Всея Руси, он втихомолку восторгался его манерой держаться, сопровождавшей его свитой и настоятелем семинарии; каждым жестом, каждым произносимым словом патриарх подчеркивал свою исключительность и недосягаемость. Это было в глазах Игоря высшим показателем неограниченной власти, и после отъезда патриарха он знал, что приложит все силы, чтобы у него была такая же власть, и для этого он сделает все возможное.

Семинарию Игорь закончил с отличием, блестяще сдал экзамены в Духовной академик, где тоже старался учиться не за страх, а за совесть. Перед ним была цель, и он шел к ней, перемалывая на своем тернистом пути бесчисленные скопища преград. А главное препятствие на пути к вершине церковной иерархии таилось для Игоря в нем самом… в его необузданной страсти к удовлетворению плотских желаний.

Еще будучи воспитанником семинарии, он с ужасом для себя обнаружил, что с одинаковым чувством воспринимает и девушек, и юношей… В семинарии не было условий дать волю своим сексуальным фантазиям, а вот Духовная академия была благодатной почвой грехопадения молодого Игоря. Здесь он, строжайше соблюдая конспирацию, впервые вкусил запретный плод, наслаждаясь тайной сексуальной близостью со своим одноклассником. "Друг" впоследствии свел его с преподавателем, который, к удивлению Игоря, оказался гомосексуалистом. Преподаватель не привлекал его как сексуальный партнер, но в потворстве старческим утехам Игорь видел выгоду для себя.

Тогда он понял, что не стоит ставить крест на своей мечте пробиться в высшие сановники духовной власти, раз гомосексуалист сумел стать преподавателем в церковном заведении. Конечно, надо уметь скрывать свои пороки, а как же без этого? У каждого свои проблемы. Что с того, что Господь наградил его такой сексуальной ориентацией, он не собирался отступать от своих грез и потому без колебаний определился со своей дальнейшей жизнью.

В ту пору, как и перед всяким молодым человеком, связавшим свою судьбу с церковью и Богом, перед отроком Игорем открывались две дороги. Первая предполагала женитьбу, службу в приходе или в каких-нибудь церковных организациях. Высшим достижением в таких случаях мог стать чин протоиерея, а наибольшей наградой — митра на умную голову. Вторая дорога окрашена была в черный цвет монашества и при наличии определенных дарований, коими Игорь обделен не был, вела к епископству, к митрополичьей митре, а даст Бог, и к патриаршему куколю. Игорь, конечно, не обдумывал долго, он стремился к осуществлению своей мечты. В отличие от своих сверстников-послушников, Игорь избрал лицемерие и обман своим орудием. Безудержное стремление к хорошей карьере заставило его в двадцать один год, когда юношеская щетина на его подбородке наконец обрела подобие бороды, сделать свой окончательный выбор — стать монахом. Игорь превратился в Симеона и перед Спасителем, Богоматерью и Всеми небесными Силами дал без тени стыда обеты постничества, девства, целомудрия и благоговения, обещал притерпеть всякую скорбь ради Царствия Небесного, был особенно спрошен:

— В сих обетах пребывати обещаемися ли даже до конца живота, благодатию Христовой?

И отвечал, с твердостью устремив свой взор маленьких зеленых глазок на икону Богоматери:

— Ей Богу содействующу, честный отче.

И в этот же знаменательный день помчался сломя голову к своему любимому "другу", дабы усладить свою страсть, а заодно посмеяться над вымолвленными в добром рассудке обетами.

Дальнейшая жизнь отца Симеона сложилась на редкость успешно. Последовательно повышались посты, которые доверяла ему церковь: инспектор духовной семинарии, управляющий делами экзархата, епископ. Мечта становилась явью, он обрел власть сравнительно еще молодым, в тридцать три года был рукоположен в сан епископа и при посвящении проникновенно сказал, что новое свое служение воспринимает как "подвиг и постоянное распятие себя ради пасомых". Благо, косноязычностью отец Симеон не страдал и речи его Блаженства могли служить образцом благопристойности.

И все же все эти годы его неотступно преследовал страх быть разоблаченным, несмотря на поистине шпионскую конспирацию и массу ухищрений, к которым прибегал Симеон в целях сокрытия плотских развлечений. Ему нельзя было ни в коем случае дать Священному Синоду хотя бы повод усомниться в соблюдении им данных Господу обетов, в глазах паствы владыка Симеон представлялся служителем церкви с незапятнанной репутацией. Симеону прочили большое будущее. Ну, а пока ему предстояло исполнять службу не где-нибудь, а в Европе.

За две недели до отъезда в Европу Симеона пригласили в КГБ, и он с радостью дал себя завербовать, заверив "гебешников", что считает своим гражданским долгом перед Родиной сотрудничать с органами. Причем своего бывшего патрона митрополита, здравствующего архипастыря Украинского экзархата, Симеон успел "заложить" еще до отбытия. Он осведомил "чекистов" о том, что ему доподлинно известно о переписке митрополита с опальным архиепископом Мстиславом, лидером Украинских автокефалистов, ратующих за независимую церковь соборной Украины. Симеон, вступив на очередную ступень церковной иерархии, таким образом расчищал себе дальнейший путь, прямиком ведущий к ложе в Священном Синоде.

Прибытие в древнюю столицу мира нового епископа священнослужители Русской православной церкви встретили с осторожностью, ибо с первых дней своего правления в приходах поняли, что настали не самые лучшие времена. Он насаждал казарменную дисциплину, поощрял доносчиков и явно решил сделать свои владения образцово-показательными. За малейшую провинность, пререкания или, упаси Бог, непослушание владыка без разговоров запрещал служение, а бывало, своею властью закрывал приходы и избавлялся от неугодных, лишая их сана. Он позволял себе орать на священников. Наказывал протоиереев и архимандритов нещадно, зато сам разъезжал по церковным симпозиумам и вещал перед уважаемой аудиторией, что в СССР право верующих никто не попирает, свобода вероисповедания — один из основных принципов, на котором держится социалистическое общество. Когда ему на этих заседаниях журналисты правозащитных газет напоминали о фактической репатриации греко-католиков из Советской Украины, владыка, улыбаясь в ответ, щуря при этом свои маленькие глазки, величаво произносил: "Народ сам определился, он отверг чужое, униатская церковь умерла естественной смертью".