Он взял из раковины тряпку, и Климов отодвинулся, чтобы дать ему стереть со стола крошки.

— А не думал, — он помедлил, но потом продолжил фразу, — бизнесом заняться или же устроиться в милицию, в охрану, по контракту? В общем, туда, куда берут афганцев?

— Я? — Петр налег тяжелым кулаком на стол.

— Да, ты, — складывал куски нарезанного хлеба в хлебницу, ответил-спросил Климов и накрыл салфеткой мельхиоровую сахарницу.

— Не надо мне, — Петр бросил тряпку в раковину, и она обвисла на торчавшей из тарелки ложке. — Ни Слакогуза, ни кого другого… Понимаешь? — Он повысил тон. — В гробу я их видал!.. Ты понял, Юр, в гро-о-обу!.. И тех, и тех… Хороших и плохих… Я жить хочу. Обыкновенно: жить! Нормально, как все люди. — Гримаса отвращения скривила его губы. — А крови я в Афгане нахлебался — во! — под самую завязку!

Петр ребром ладони чиркнул по кадыку.

Климов понимающе кивнул, вздохнул и, видя не на шутку рассердившегося на него Петра, отставил стул и деланно, неловко пошутил:

— Не горячись, не обращай внимания на психа. Это у меня после дурдома, — он повертел пальцем у виска. —

Считай, что мой вопрос дурацкий: сдвиг по фазе.

Петр еще раз, но уже с меньшей силой, приналег на свой кулак, оперся о столешницу, прищурил левый глаз и поднял подбородок:

— А ну-ка, расскажи.

Они попіл и в большую комнату, где сели на диван и Климов вкратце описал ту передрягу, в которую попал.

— Думал, не выживу. Искал пропавшего и сам пропал. А с виду — очень даже ничего, смазливая бабенка… эта Шевкопляс.

Петр, внимательно слушавший Климова и, видимо, серьезно переживавший за него, хлопнул ладонью по бедру, легко привстал с дивана, что-то загреб в воздухе и сжал кулак, показывая, чтобы он, будь его воля, сделал с тварями, подобными всем этим Шевкопляс, которые «паскуды и гадюки».

— Я бы ей, гипнотизерше, уши оторвал и жрать заставил!

Климов улыбнулся. По своему характеру Петр был защит ником, а не прокурором.

— Да тут уже и не гипноз… А магия и чертовщина…

— Словом, ведьма!

Петр глянул на кулак, который все еще держал зажатым, и гримаса омерзения мгновенно передернула его лицо. Глаза сверкнули. Словно он случайно раздавил рукой что-то противное, гнилое, скользкое и липкое. Не выдержав чувства гадливости, обтер ладонь о брюки, возбужденно походил по комнате, вернулся, сел напротив Климова на стул. Какую-то секунду медлил, а потом спросил:

— Выходит, Федор прав? Его жена из этих, тоже ведьма?

Климов сделал вид, что утверждать не может.

Вопрос, как говорится, повис в воздухе.

Петр опустил глаза, вздохнул, пошел на кухню, крикнул: «Воды хочешь?»

— Нет, — ответил Климов, но, должно быть, сказал тихо, потому что Петр вернулся с двумя кружками воды.

— Держи.

Пришлось взять кружку, сделать несколько глотков теплой воды и поблагодарить.

Петр вытер губы, посмотрел на Климова: чего так мало выпил? Отнес кружки, что-то сдвинул, переставил на плите, наверное, чайник, хлопнул дверцей холодильника, вернулся. Снова сел напротив.

— Знаешь, начал он, — я вот подумал…

— Что?

— Да, как сказать, — Петр недоверчиво поскреб залысину, — я вот о чем: жена моя… особенно последний год, стала дуреть на йоге… может, это тоже, — он прищелкнул пальцами, — гипноз и даже магия по типу… — он замялся, а потом в упор глянул на Климова: — Может, и моя жена ведьмачит?

Глаза Петра тревожно сузились.

— Не думаю, — ответил Климов. — Йога это как чума, но только мозговая. Одному дается мудрость змеи, а другому ее чешуя.

— Она и дочери твердит про отстраненность, про нирвану.

Климов понимающе кивнул.

— Все это, ты прости, я думаю, от внутреннего холопства, вечного раболепия перед мещанским идеалом ничегонеделания. Наверное, тем и отличается интеллигентный человек от всех других, что он не может не работать.

— Да она все позы изучает, ноги за голову и голову под локти… Вроде, как работает над своим телом.

— Верно, — Климов откинулся на спинку дивана, — «вроде»… Ты хорошо сейчас заметил: «вроде», как бы, не на самом деле, понарошку, то есть от лукавого… Ведь йога это что?

— Занятия, — обескураженно ответил ему Петр и пожал плечами, мол, о чем тут говорить?

— В том-то и дело, что религия, — как бы взвешивая на руках тяжелый фолиант, ответил Климов, — от лукавого… Гармония, о которой твердит это учение, на самом деле дисгармония. Все наоборот. По йоге счастье — состояние нирваны. Выключение сознания.

— Жена говорит: свобода от стрессов.

— А что это мы так боимся их? Слово красивое? Можно подумать, раньше нервотрепки было меньше! Просто йога — бегство от действительности. Оккультизм. Дьявольщина. Шарлатанство. Шиворот-навыворот. И если очаг оккультизма гнездится там, где нет житейской мудрости и человеческого мужества, то центр международного движения йогов находится не в Индии, откуда оно вышло, а в Чикаго, Петр, в Чикаго! Это о чем-то говорит?