Уже тогда я решила: у меня будет только один ребенок, и я сделаю все, чтобы его жизнь была насыщена моей любовью и всякими интересными делами. Наверное, это был зародыш зла…

— Миллионы «никаких» девочек по всему земному шару каждый день думают о чем-то подобном, — возразила я. — Правда, у большинства впоследствии ничего не выходит…

— У меня все получилось. Я удачно вышла замуж… Не по расчету, не подумайте. Мы все прошли вместе. Наш первый кооператив развалился из-за ссоры компаньонов. На вторую фирму наехали рэкетиры, и мы почти год скрывались… Потом все наладилось. Дела у мужа резко пошли в гору. Появилось много денег, возможностей…

А потом он бросил ее с ребенком, попробовала догадаться я, поменяв на молодую модельку и откупившись теми самыми бриллиантами и прочими материальными ценностями. Но тут же поняла, что подобная бытовая пошлость ниже заявленного дамой посыла.

— Муж ни в чем меня не ограничивал, и я старалась обеспечить Эдуарда (я поняла, что это имя сына — дань прочитанным в детстве сентиментальным английским романам) только самым лучшим. У него были развивающие игрушки, театр, путешествия, встречи с интересными людьми, все, о чем когда-то мечтала я сама. Но ему очень быстро все надоедало… Может быть, потому, что и в своих потугах я оставалась «никакой»?

— А что стало с вашими сестрами?

Она пропустила мой вопрос мимо ушей.

— Муж хотел еще детей, но я не согласилась, мне не хотелось лишать сына полного внимания. А Эдуард все больше пугал нас — примерно с тринадцати лет он начал открыто хамить мне, тяготел к странным компаниям и увлечениям, в старших классах поменял три школы, потом два платных института…

— Что стало с вашей младшей сестрой? Где она теперь?

— Откуда вы знаете?! — выкрикнула она. Ее лицо покрылось красными пятнами.

— Я ничего не знаю. Я задаю вопрос как раз для того, чтобы узнать, как реагирует ваш фамильный генотип на режим максимального поощрения.

— Любочка умерла пять лет назад, — дама закрыла лицо руками.

— Что с вашим сыном? Алкоголизм, наркомания, секта?

— Наркотики…

— Послушайте, — я искренне сочувствовала ей, но есть ведь и объективная реальность. — Здесь детская поликлиника. Я не училась и не умею работать с наркозависимыми. Насколько я понимаю, их лечение и реабилитация — это комплексная вещь, включающая в себя медикаментозную терапию. Есть профильные центры и опытные специалисты…

— Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста… — вдруг совершенно по-девчоночьи заканючила она. — Ну поговорите с ним хотя бы разочек. Он вообще-то хочет жить нормально, как все. А в этих центрах… Где мы только не… Даже в церковном каком-то приюте… И ничего… Но он же не колется… Почти… Эти препараты…

Я поняла, что все курсы лечения, экстрасенсов и церковные приюты она проходила вместе с сыном. И мне стало ее жаль.

— Ладно, приходите, — ни на что не надеясь, сказала я, почти с чувством вины наблюдая оживление несчастной дамы (вот, совершенно напрасно обнадежила человека!). А потом не удержалась и спросила:

— А эти, у вас в ушах, настоящие?

— Да, — кивнула дама. — Муж подарил на двадцатилетие свадьбы.

— А зачем вы их сюда-то надели? Или носите, не снимая?

— Нет. Надела как раз от страха, для куража. Я очень боялась, что вы и разговаривать со мной не станете.

Эдуард оказался именно таким, каким я его себе представляла. Полубогемный, полуготический юноша с отчетливо выраженной энцефалопатией, вызванной длительным употреблением различных психоактивных веществ. Вполне контактный.

— Все ску-учно, — говорил он. — Все одинаковое.

— А наркотики — весело? Разное? — спросила я.

— Не. Сначала — интересно немного, а теперь — тоже скучно. Но — привык уже.

Я прекрасно понимала происходящее, но — увы! — от этого никому никакого толка. Всеми позабытая средняя бесталанная сестра, начитавшаяся «Маленького лорда Фаунтлероя» и «Без семьи», попыталась устроить своему сыну ту жизнь, которую хотела бы прожить сама. Но он-то не был тихой мечтательной девочкой… К несчастью, ее возможности были очень велики, и мальчишку довольно быстро затошнило от англолитературного сиропа, которым его, взращивая, усердно поливали. Он пытался сопротивляться, но члены этой семьи не умели бороться (к этому времени я уже знала, что красавица Любочка приняла смертельную дозу снотворного, поссорившись с очередным любовником) — и он сдался, как и мать когда-то, уйдя в свой псевдомир. Он просто не мог последовательно и конструктивно идти поперек и гнуть свою линию — его слишком много развлекали, но почти ничему не учили и ничего не заставляли…

Ну и какой прок мне и, главное, матери и сыну, от всех этих психоаналитических изысков?

— Тебе надо делать что-то простое, — сказала я. — Заставлять себя. Рубить дрова, носить воду, мыть полы, варить суп. Заведи собаку и сколоти ей будку. Сама жизнь все лечит, привязывает к миру.

Он скептически улыбался, потом не без юмора рассказал про свой опыт пребывания в церковном приюте для наркоманов. Я понимала: не то, не то!

Я размышляла, а Эдуард благодушно и вполне бессвязно нес какую-то чепуху — не то готическую, не то сатанистскую, не то тантрическую. За что зацепиться? Спасти его теперь могла бы только какая-нибудь штука из разряда «вечных ценностей». Но какая? Религия ими уже испробована, да она и сама — «опиум для народа», источник великих иллюзий. Семья? — Какая наркоману семья! — Родина? — Какая, к чертям собачьим, Родина! Какая-то неопределенная цепочка ассоциаций (Эдуард — Англия — Ирландия — ирландская сентиментальность — «Унесенные ветром» — Скарлетт О’Хара — желтая земля Тары) заставила меня задать вопрос: