Дагестанские владетели остро ощущали ситуацию и понимали, к чему дело клонится. В этом отношении характерна судьба представителя одного из старейших владетельных домов – уцмея Каракайдакского.

Как мы помним, одной из ведущих идей Алексея Петровича была идея восстановить одни горские народы против других. Соответственно, он во время конфликтов требовал от владетелей активных действий против мятежников и решительно пресекал возможности нейтралитета.

1 августа 1819 года, когда Мадатов готовился усмирять Табасарань, Ермолов наставлял его: “Уцмей Каракайдакский не упустит вступить с вами в сношение, ибо он всеми пользуется случаями оказать нам преданность, когда не стоит ему ни труда, ни малейших пожертвований, и иногда надеется он, ничего более в нашу пользу не делая, сохранить к себе доверенность неприятелей наших. Ему вы, как человек посторонний, откровенно будете говорить, что не таким, как его, поведением доказывается верность государю, и что того не довольно, чтоб не участвовать явно в намерениях неприятелей, но должно верноподданному быть явно против них”.

Между тем в очередной раз восстали жители столицы уцмея города Башлы. Город был взят Мадатовым штурмом. И, как констатировал в записках Алексей Петрович: “Дом уцмея и весь город разрушен до основания”.

Отношения Алексея Петровича и Адиль-Хана уцмея Каракайдаского напоминают таковые же с Султан-Ахмед-Ханом Аварским.

Еще в октябре 1818 года Ермолов писал генералу Пестелю, оперирующему в Каракайдаке:

Нет сомнения, что уцмий есть человек самый неблагонамеренный и потому собственных его подвластных возбудить против него полезно, к чему они, конечно, могут быть наклонны, терпя от него большое утеснение. Если сходно cиe будет с обстоятельствами, вы извольте употребить в действие. Теперь возьмите с него объяснение: каким образом идут к нему в помощь Акушинцы, если он их не требовал и почему нужна ему сия помощь, если Российские войска ни ему самому, ни его подвластным обид не причиняют и что если только Акушинцы и Даргинцы придут к Башлам, извольте объявить ему, что действие cиe почту я за возмущение против Российского правительства и его самого за изменника, после чего тотчас другой возведен будет в достоинство уцмия.

Однако через месяц, 21 ноября он отправил ему весьма дружественное по тону письмо: “Еще не имею я повеления великого Государя моего, чтобы сын ваш заступил место ваше, а сам возвести его в cиe достоинство не имею власти. Могу однако же по-приятельски уверить вас, что вам не должно сомневаться, что никто другой в Каракайтаге владеть не будет и я не упущу из виду пользу вашего дома. Не ропщите на то, что сына вашего удерживаю я в Дербенте: того требуют обстоятельства, которые скоро кончатся и совершенно в его удовольствие. Теперь дал я предписание, чтобы назначен был ему дом в городе и он жил с своею супругою, а вас прошу дать ему совет, чтобы он не огорчался. Я еще повторю, что он скоро будет свободен и тогда, как не будет уже у него опасных неприятелей. Не думайте, чтобы помышлял я предпочесть ему Эмир-Гамзу, которого я столько же презираю, как покровителя его изменника, подлого Аварского хана, бывшего до сего времени ген.-майором и которого со всем мошенническим его семейством вогнал я в горы.

Полезно однако же, чтобы вы более полагали надежды на Русское правительство и знали, что не Дагестан сделает вам добро. Верьте мне и будете довольны”.

На следующий день он снова адресовался к Адиль-Хану:

Добрый приятель мой. Дав приказание ген.-м. Пестелю истребить Башлы, местопребывание мошенников, изменивших данной ими присяге, вам непокорных и приверженных вредному вам злодею Эмир-Гамзе, предписал я истребить и прочие, ему принадлежащие деревни и возвратиться в Дербент. Вас прошу по-приятельски уверить всех прочих жителей владений ваших, что они безбоязненно могут возвратиться в свои дома и что имущество их не будет подвержено опасности. Довольно злодеи наказаны за измену и более вреда им не случится. Прошу вас жить между ними, ибо таким образом придут они в спокойствие и порядок, что и для пользы великого Государя нашего и для вашей собственно необходимо. Последуйте доброму совету моему, ибо в нем ничего нет, кроме точных выгод для вас.

При этом Ермолов уже твердо решил, что ни его “добрый приятель”, ни сын “приятеля” властвовать в Каракайдаке не будут, равно как и вообще древнее достоинство уцмеев будет ликвидировано.

И дело не каком-то особом двуличии и коварстве Ермолова – оба они с уцмеем, как, впрочем, и с другими ханами, знали, что за игру ведут. А Адиль-Хан был столь же мало искренен, заверяя Ермолова в своей верности, как и Алексей Петрович.

Адиль-Хан оказался в тяжелейшем положении. В августе 1819 года он вынужден был направить некоторое число своих всадников на помощь Мадатову, но сам в разгроме собственной мятежной столицы участвовать отказался.

Положение осложнялось тем, что сын и наследник Адиль-Хана содержался в качестве аманата в Дербенте. Это оказалось неудобно и для Ермолова, который жаждал разрешить опасную неопределенность и заставить уцмея проявить свои истинные намерения. И тогда Алексей Петрович – патер Грубер – сделал точный ход. Он отпустил сына к отцу.

“Лишь только получил он его, – с удовлетворением писал Ермолов, – тотчас с ним и со всем семейством удалился в верхний Каракайдак, который не оказывал нам повиновения”.

Мадатов пытался уговорить уцмея вернуться к русским войскам, но безуспешно. Тот не доверял ни Мадатову, ни Ермолову.

“Вскоре потом, набрав партию, – вспоминал Алексей Петрович, – делал он набеги на дорогу между Дербентом и Тарку, грабил проезжих и торгующих и вошел в связи с явными врагами нашими, думая с помощью их удержать за собою свои владения.

Таковы были многих надежды на Дагестан и дотоле еще могущественных акушинцев. Генерал-майор Мадатов, делая с отрядом движения, не давал ему по близости верного убежища. Родственники его, во вражде с ним бывшие и сильную в народе имевшие партию, действовали против него вместе с нами. ‹…›. Вместе с сим лишился уцмей всех своих доходов. Не было средств наделять наградами приверженцев, не из чего было составить войск, и те, которые прежде обнадеживали в помощи, видя его ничтожество, к нему охладели. Прокламациею объявил я его изменником, и что никто из фамилии его впредь не будет уцмеем.

Таким образом, уничтожилось достоинство уцмея, несколько веков существовавшее в большом между здешними народами уважении”.

Эта операция предшествовала разгрому ополчения Аварского хана.

Затем наступила очередь Сурхай-хана Казикумухского и Мустафы-хана Ширванского.

Проведенная в июне 1820 года операция против Казикумуха была уникальной в том смысле, что значительную долю боевой тяжести взяли на себя воины, собранные на лояльных территориях и в особенности в Кюринском ханстве. Это было именно то, о чем мечтал Алексей Петрович.