В тот же день вестовой принес от губернатора копию выписки из приказа. Капитан 1 ранга Арбузов оставался на время осады Петропавловска командиром 47-го флотского экипажа, куда временно входила и сибирская рота стрелков.

— Вот это другого рода вопрос! — обрадованно воскликнул Александр Павлович.

Попрощавшись с Изыльметьевым и поблагодарив его за приют, Арбузов в превосходном настроении пошел к своему личному составу. Он собрал, кого мог, и объявил, что покончил наконец-то с неотложными делами и теперь снова будет командовать флотским экипажем, включая стрелков-сибиряков. Александр Павлович произнес краткую, но внушительную речь:

— Вчера я видел вас с «Авроры» в бою. Сборы команд для отражения десанта были медленными и нерешительными. Не упрекаю вас в робости. Все, видимо, зависело от обстановки. Вы так и останетесь расписанными по командам. Но ваши командиры будут подчиняться мне. Теперь я с вами, и вы начнете действовать молодцами. — Арбузов легко коснулся пальцами креста на своем мундире, обращая на него внимание всех. У капитана 1 ранга было самое пиететное отношение к наградам. Он продолжил — Клянусь орденом святого Георгия, который ношу четырнадцать лет, что не осрамлю имени командира! Если вы увидите во мне труса, то заколите штыками и на убитого плюйте. Но знайте, что я потребую точного исполнения присяги — драться до последней капли крови! — Свой призыв Александр Павлович закончил словами: — Верю, умрете — не попятитесь!

В ответ громкое:

— Умрем — не попятимся!

Ужин в морском экипаже проходил на редкость оживленно. Моряки и солдаты встали в очередь к винной бочке. Новый баталер, какого за всю службу в гарнизоне еще никто не видел, звонким девичьим голосом призывал:

— Подходите, милые! Подставляйте чарки, родненькие! Пейте, красавчики! Наслаждайтесь, касатики!

Парни приободрились, расправили плечи, выпятили грудь, заходили петухами. Кто посмелее, касался белой нежной руки обаятельного баталера — благодарю, мол, за угощение, — а кто-то, как бы случайно подавшись вперед, даже обнимал девицу за талию.

— Эх, ма! — Степан Спылихин опрокинул чарку и, вытирая усы крякнул. — Я с таким баталером охотно сходил бы в лес за ягодами.

Моряки засмеялись. Раздались шутливые голоса:

— Губа у фельдфебеля не дура!

— Степан наполовину своего добился: он согласен, она нет.

Кто-то басом пропел;

— Нас на бабу променял…

Арбузов был тут же. В него несколько раз стрельнули красивые глаза баталера — мадемуазель из заведения Зигерман, видимо, неплохо разбиралась в чинах. Однако капитан 1 ранга делал вид, что не замечает искушающих взглядов красавицы и хладнокровно отводил взор в сторону. Не к лицу командиру, думал он, в такое серьезное время вести себя легкомысленно. Моряки народ смышленый. Поддайся соблазну девицы, а потом флотский экипаж хором споет: «Сам на утро бабой стал…»

Солдаты и моряки, кучно теснясь около винной бочки, открыто заигрывали с девицей, которая успевала остроумно отвечать на их удачные и неуклюжие шутки, одаривать обворожительной улыбкой.

Чарка водки подняла настроение всем. После ужина пели песни. Премилый баталер в юбке и две новые кра-савицы-аптекарки сидели в кругу парней, звонко и душевно подпевали. Напевшись вдоволь, все танцевали под старенькую балалайку и ложки краковяк, плясали барыню, русскую, камаринскую. И получилось что-то вроде деревенской вечеринки. Никому не хотелось думать, что случится с ними завтра, что предпримет вражий стан…

С Бабушкина мыса унтер-офицер Яблоков и матрос Плетнев видели все. Они были первыми из петропавлов-цев, кто рассматривал корабли под английскими и французскими флагами вблизи. Когда вражеская эскадра снялась с рейда и направилась в Авачинскую губу, моряки несколько раз выстрелили по ней из фальконета. А что толку? Корабли ответили тяжелыми орудиями и невредимыми прошли мимо.

— Вот прет силища! — едва переводя дыхание, высказался Плетнев. — Всем нам крышка! Благо не попали. И так чуть ветром от ядров не снесло. Не устоять нашим…

— Погоди, Ксенофонт, класть в штаны! — урезонил его Яблоков. — Что было — знаем, что будет — поглядим.

— Так у них тьма-тьмущая народу, пушек-то сотни две! — не унимался Плетнев. — Всс разметают, всех заживо накроют землей.

— Не робей! — успокаивал напарника Максим. — И мы их не с голыми кулаками встретим. Чужеземец молодец среди овец, а против молодца сам овца.

— Эхе-хе! — вздохнул Ксенофонт. — Успокаиваешь ты меня, Максим, как малого дитя. А ведь у самого же моя думка: супротив такой силы нам не устоять. Вот она, милая! — Он похлопал ладонью по пушке. — Как собачонка на слона потявкала, а тот идет своей дорогой, ее не замечает.

— Нас заметил, — напомнил Яблоков. — Громыхнул тяжелыми орудиями, а мы с тобой целехоньки. Я слышал, что слонов тоже в ямы загоняют. Не силой, так русской натурой возьмем…

Короткую орудийную перестрелку у Петропавловска 18 августа Яблоков и Плетнев поняли так, как она чужеземцами и задумывалась: враг пожелал узнать огневые точки порта. 19 августа наблюдатели были свидетелями пленения бота и шлюпки. Когда их конвоировали катера, Яблоков сказал:

— Вот и соображай, Ксенофонт, какие они вояки, эти англичане и французы. Две сотни напали на семерых. По пучку на одного русского моряка. Срам да и только!