— Какая завидная солидарность! — В голосе Дэвида Прайса уже не было прежней иронии. — Когда трое говорят, что ты пьян, надо идти спать. Что на это скажете вы, господин Фебрие де Пуант?

— Чем черт не шутит, когда ангелы спят, — неопределенно ответил французский адмирал. — Опасения высказаны, видимо, нам (он сделал упор на «нам», не противопоставляя себя командующему) надо над ними подумать.

— Преувеличиваем опасность, — бросил реплику Ричард Барриджи. — Русские боятся англичан как огня.

— Бахвальство! — буркнул Паскье Гужон.

— Господа, спокойнее! — призвал к порядку командующий. — Прошу высказываться по существу и без запальчивости.

Как ни старался Дэвид Прайс, не сумел разубедить французов, что предложения, высказанные их стороной, не заслуживаюх внимания. И хотя последнее слово могло остаться за командующим эскадрой, он его не сказал.

Военный совет 10 мая к единому решению не пришел. Командиры разошлись по кораблям с разными мнениями: французы считали, что их предложения подлежат серьезному обсуждению, а не осуждению; англичане (им ничего другого не оставалось делать) во всем поддерживали адмирал а-соотечественника.

Через неделю, 17 мая, когда все корабли были готовы к отплытию, Дэвид Прайс распорядился вывести эскадру в открытый океан, оставив для крейсерства у западных берегов Америки корветы «Артемиз», «Амфитриду» и пароход «Ла Прони».

Погоня началась.

Путешествия по океанским просторам моряками всех стран измеряются расстоянием в милях и исчисляются временем пребывания в пути — часами, сутками, неделями, месяцами.

От перуанской земли до берегов Дальнего Востока ни много ни мало — девять с лишним тысяч миль.

Подходил к концу второй месяц путешествия «Авроры» от порта Калао. Преодолев по Тихому океану более двух третей заданного расстояния, фрегат вошел в студеную зону. Начались холодные, пронизывающие до костей переменные ветры. Скорость корабля сократилась вдвое. Моряки все чаще и чаще стали вступать в единоборство со стихией под дикий вой ветра в парусах. Волны хлестали людей просоленными жгутами. Вода, не успевая стекать по отводным шпигатам, в такт качки корабля с шипеньем и брызгами переваливалась по палубе от борта к борту, от носа к корме, от кормы к носу. Сырость, а с нею и стужа проникли в некогда теплые жилые помещения через палубные пазы и неплотно задраенные люки. Влажные переборки и углы кубриков покрылись плесенью. Продрогшие моряки, возвращаясь с вахты в мокрой одежде, не могли согреться, им некогда было высушить белье.

Заметно убывали запасы провизии. Из четырех оставшихся бычков два околели. Корабельный врач Вильчков-ский, несмотря на скудные остатки провианта, запретил убивать для еды сильно похудевших животных, заподозрив у них опасное заболевание. Через несколько суток околели и остальные. С падением бычков быстрее, чем предполагали моряки, кончились жиры, соленое мясо и мыльный сыр; не стало зелени и фруктов, так необходимых людям, недавно перенесшим скорбут. Лук, чеснок, лимоны, апельсины, груши и яблоки, при закупке свежие и сочные, не столько были употреблены в пищу, сколько сгнили из-за сырости в хранилище и частой смены температуры. Экипаж перевели на постные крупы и урезанную норму заплесневевших черных сухарей. Протухшую, дурно пахнущую гнилым деревом пресную воду также взяли на строгий учет.

Говорят, горе одно не приходит: «Пришла беда — отворяй ворота». Скорбут, приглушенный на последней стоянке, у перуанского берега, вскоре возобновился. Пронизывающие холодные и сырые ветры вызвали простудные

заболевания. От протухшей воды люди мучались животами. К изнурительным скорбуту и лихорадке прибавилась не менее опасная болезнь — дизентерия. У двоих матросов врач, к своему ужасу, определил пятнистый тиф. С каждым днем больных становилось все больше и больше. На фрегате кончился хинин, не стало хлороформа и нашатырного спирта. Санитары сбивались с ног, ухаживая за немощными. Нечем было приглушить скорбут, лечить простуженных, приостановить кровавые поносы; корабельные эскулапы боялись распространения тифа.

Вильчковский был верен клятве Гиппократа. О здоровье моряков фрегата медик заботился больше, чем о собственном. Каждое утро он докладывал о состоянии людей командиру корабля. Врач настоял, чтобы Изыль-мётьев распорядился выделять водку, ранее регулярно выдаваемую всем морякам по чарке, как профилактическое средство от простуды, только строго по предписанию медика для компрессов и натирания тела.

Людей с разными инфекционными заболеваниям нельзя держать в одном помещении. На фрегате началось переселение. Лазарет, расположенный вблизи носовой части корабля, за фок-мачтой, заполнили больные скорбутом и лихорадкой. В трех матросских кубриках, освобожденных под изоляторы, стонали, корчились от боли в — кивоте, бредили, метались в жару больные дизентерией я тифом.

Настал такой момент, когда Изыльметьев приказал отвести под лазарет кают-компанию. Это была крайняя мера, вынужденная. Низшим чинам на любом военном корабле вход в офицерский салон запрещен. Матрос мог появиться в кают-компании на короткое время только в редких случаях по службе — как посыльный с важным сообщением или как вестовой, чтобы накрыть для господ офицеров столы, прибрать в помещении. Однако корабельный устав предусматривал еще одно исключительное обстоятельство, когда матрос или унтер-офицер мог законно оказаться в кают-компании: если получил ранение в бою. Во время кровопролитного сражения просторное помещение офицерского салона превращается в перевязочный пункт.