– Да где ж мало? – растерянно прошептала Анна. – Нам хватит, зачем нам разносолы?

– А зачем нам лишний рот? – продолжал Виктор, не слушая женщину. – Будем вдвоем пока жить, я так считаю.

– Он же уже большой там вырос, – содрогнулась женщина, говоря будто бы самой себе, не слушая уже своего сожителя.

– Что? Где? – оторопело уточнил Виктор.

И тут Анне как ударило в голову – вспомнила недавние слова дочери, и какой-то нездешний страх обуял ее. Она попятилась от Виктора как от привидения.

– Смерти моей хочешь? – прошипела она.

– Да ты что? – ошеломленно возразил он. – Что с тобой?

– Уходи! Уходи! – Она как в беспамятстве вскидывала руку, указывая на дверь.

– Я тебя, Анна, не понимаю, – сухо ответил он, – я тебе дело говорю. Не хочешь делать аборт – не надо! Только и меня тут тогда не увидишь.

– Ну и убирайся, подонок! – прорычала она.

– Прекрасно, не задержусь. Я как раз подумывал к жене вернуться.

– Ах, у тебя и жена, оказывается, есть, сволочь? А говорил, не женат.

– Так мы разошлись. А тут она назад позвала, – ухмыляясь, пояснил Виктор. – Счастливо оставаться!

В тот же вечер он собрал свои вещи и уехал, оставив сожительницу в крайне смятенном состоянии духа.

Анна не находила себе места и даже решила проведать детей. Все же сердце у нее не каменное, свои кровиночки, просто не заладилось у них. Пора и опомниться…

Оля была дома одна и готовила нехитрый обед – суп да оладьи. Увидев на пороге мать, она как будто ничуть не удивилась.

– Смотрю, ожидала меня, – неловко усмехнулась Анна, застыв на пороге, и тут же поправилась, сменила тон, глухо и виновато проговорила: – Ты меня прости, доченька, за все. Прощения просить я пришла. За то, что ударила тебя тогда, прости. Сгоряча я, дура была слепая. Не видела, что под носом творится.

– А я и не сержусь вовсе, забыла уже давно, – улыбнулась дочь, – что не проходишь? Садись, в ногах правды нет.

Анна неуверенно прошла в горницу.

– А где Ваня? – спросила она, помолчав.

– Да на работе, в колхозе. Он больше не пьет, – чуть хвастливо сообщила Оля.

– Знаю, знаю… Люди говорили, он вроде как переродился. Видно, хорошо ему без меня, – горько сказала Анна.

Оля ничего не ответила. Мать задумчиво потеребила бахрому скатерти, потом кивнула на нее.

– Новая? Тут отродясь такого не было.

– А это мы завели… У нас теперь тут много чего появилось, – приветливо ответила Оля, исподтишка наблюдая за матерью. Та мялась, хотела сказать что-то важное, но никак не решалась. Наконец, она поднялась и направилась к двери.

– Постой, – кинулась за ней дочь, – куда ты?

– Как думаешь, простит меня Ваня? – собравшись с духом, спросила Анна. – Верно, простит, он добрый… Как было бы славно! Помирились бы мы, да жили б все вместе… Ведь может быть такое? – она с надеждой взглянула на девочку.

– Про счастье ничего не скажу, но долго нам с батей жить не придется, – тяжело вздыхая, сказала девочка, отходя к столу.

– А что ж так? – изумилась мать.

Оля долго молчала, потом, словно решившись, прошептала:

– Помрет он скоро, батька-то наш…

Анна испуганно вскинулась:

– Ваня хворает? Чего с ним? Что он тебе сказал?

– Он-то ничего не сказал, сам еще не ведает… А только жить ему осталось до следующей весны. Я вижу…

Анна ошалело поглядела на дочь, села на стул и долго молчала, потом, сжав губы, выдавила:

– Ну, сколько отмерено – столько отмерено… С ним хочу жить.

Схватки начались в полдень. С самого начала все пошло плохо – стало ясно, что Анна никак не может разродиться. Деревенская повитуха мрачно причмокивала губами, качала головой и никаких прогнозов не давала. По тем временам звать врача или хотя бы фельдшера было не принято.

– Либо дите, либо Анна, либо оба сразу умрут, – помяните мое слово, – говорила собравшимся женщинам худая сухонькая старушонка, вредная и слегка выжившая из ума. Про нее ходили слухи, что ее поколачивал сын-бобыль, и потому она была зла на весь свет.

– Да типун тебе на язык, – в сердцах плюнула бабка Агафья, – что ты такое говоришь.

– Да Анна в бреду уже пять часов, тут, и правда, дело худо, – заметила другая соседка.

Вдруг в круг взрослых протиснулась Оля.

– Пустите меня к матери, – насупленно, ни на кого не глядя, попросила она. На ее личике заметно проступили следы мучительного напряжения, как будто она силилась решить трудную задачу, да все никак не выходило.