– Ребенок! Это мой! – ударило ему в голову.

И тут Петя проснулся. Первое время он не мог понять, что с ним происходит, не мог отличить явь от иллюзии – так не хотелось расставаться со сладким видением, возвращаться в грубый реальный мир.

– Что это было? Я схожу с ума? – в ужасе прошептал он.

Петя провел рукой по лицу и с удивлением ощутил на кончиках пальцев теплую влагу. Тут он осознал, что плачет. И, уже не стесняясь самого себя, словно расправленная пружина, он впервые за долгое время перестал сдерживаться и заплакал. Петя изливал свою тоску, отчаяние и одновременно щемящую нежность и благодарность…

– Какое счастье, что хоть свиделись. Раньше Олюшка меня свиданиями не баловала. А тут мне подарочек подарила – позволила себя увидеть, пусть и вот так. Словно почуяв мысли на расстоянии, решила встретиться со мной во сне… Это моя самая счастливая ночь в жизни, – всхлипывая, шептал он как в бреду.

Петя чувствовал, что такого больше не повторится никогда, и от ускользающей близости Оли и тени ее дыхания ему было горько и сладко одновременно.

Спать он больше не мог, да и не хотел – сон пропал. Он быстро оделся и, засунув на всякий случай наган за пояс, вышел на улицу. Было около четырех утра, на город мягко начинал опускаться рассвет. В душе Пети царило смятение и растерянность – и вместе с тем решимость.

Он снова и снова пытался вспомнить все слова Ольги. «Она сказала, что их накажут, а еще, что я понадоблюсь. И у нее на руках был ребенок – мой. Эх, если бы хоть что-нибудь из этого было правдой…»

И тем не менее он чувствовал, что так все и есть на самом деле. Отказаться от мести? Сложный выбор, конечно, но ведь его просила сама Олюшка. С другой стороны, менять планы из-за сна? Не глупо ли?

К тому же точила предательская мысль: «А что, если это все мне только привиделось?..» Горячая молодая кровь звала его к решительным действиям, отчаянным поступкам.

Он шел куда глаза глядят, но вскоре ноги сами привели его к дому Николаевых. Он подошел к их подъезду и сел на знакомую скамейку. «Еще есть время подумать…» – решил он. Но он ошибся – буквально тут же, словно он ждал Петю, во двор въехал «черный воронок».

Петя знал, что эти машины увозят арестованных на Лубянку. Как правило, это происходит на рассвете – чтобы не привлекать внимания. К тому же удобно забирать еще сонного, ничего не понимающего человека. Так его потом легче сломать.

Из машины вышло два энкавэдэшника, огляделись. Петю, сидевшего в предрассветных сумерках, они, к счастью, не заметили. Перекинувшись парой слов, они скрылись в доме.

Петя запрокинул голову и увидел, как в окнах квартиры Николаевых вспыхнул свет. Значит, это пришли за ними…

«Вот про что Оля говорила мне во сне», – понял он.

Прошло где-то полчаса, на лестнице раздались шаги нескольких людей.

Заложив руки за спину, в полном молчании мимо Пети прошли женщина и мужчина. Осунувшиеся, бледные, с землистым цветом лица, они шли походкой обреченных. За ними шли невозмутимые чекисты.

«Воронок» давно отъехал, а Петя все еще сидел на скамейке и задумчиво рисовал носком ботинка узоры. Наконец он встал и медленно пошел со двора. Выйдя на набережную, он достал наган и без сожаления швырнул его в холодную темную воду. Что-то произошло в его жизни за эти минуты. Словно Петя стал старше и мудрее. Он уже знал, что никогда не будет пользоваться оружием, пусть рискуя собственной безопасностью и даже жизнью, но никогда не выстрелит в человека.

В Москве делать было больше нечего – он решил вернуться домой. Год учебы пропадал, да и настроения учиться у него не было – голова не о том думала. Он планировал пожить в деревне, помочь матери и отцу по хозяйству. На заводе он попросил уволить его в связи с семейными обстоятельствами.

В деревню он приехал сразу после Нового – 1941 – года. Здесь все было по-прежнему. Пару раз он заходил к Акимовым. Как оказалось, Анна уже знала об осуждении дочери, ей выслали сообщение. Она плакала, безобразно подвывая и размазывая по лицу злые слезы, но Пете ничуть не было ее жаль – она вызывала у него только брезгливое омерзение. Впрочем, вслух он ее не осуждал, только уходя, треснул кулаком по стене и еле слышно прошептал:

– Сгубила дочь, тварь…

С Васей они бросились друг к другу, обнявшись до боли. Потом долго стояли и молчали. Затем Олин брат похлопал Петю по плечу и, так и не сказав ни слова, ушел.

Прошло полгода. Петина боль не утихала, только стала глуше и как-то назойливее. Он начал грезить наяву – то и дело замечал легкий Олин силуэт там, где остальные видели высокий куст или березку.

– Она рядом, – догадывался он, – хочет что-то сказать мне?

Петя уходил из дома, бродил в тех местах, где они гуляли с Олей, вспоминал ее голос, ее глаза и не мог поверить, что все это было совсем недавно. Не мог он поверить и в то, что произошло с ними. Казалось, что ему снится кошмарный, давящий сон. Еще немного, и он проснется и не будет этой разлуки, этой невыносимой тоски по любимому человеку, этого ощущения тупика, в который зашла его жизнь.