Он не знал, как ему жить дальше. Надо искать Олю… Но даже если он узнает, где она, все равно это ничего не изменит. Им предстоят долгие годы разлуки. И он не знал, хватит ли у него сил выдержать все это… Может, разом оборвать весь этот кошмар? Пара пустяков… Раз – и ничего нет. Может, там, за пределами этой жизни, они и встретятся с Олей?

Петя гнал от себя эти мысли, убеждал себя, что он должен жить ради их будущей встречи в этой трудной земной жизни. Но они снова и снова приходили ему в голову.

Неизвестно, чем закончились бы его терзания, если бы не те события, от которых, казалось, качнулся земной шар…

– Петька, Петенька… – Мама влетела в комнату, и по ее побледневшему лицу Петя догадался, что случилось что-то жуткое.

– Война, Петенька, война, – всхлипнула она, у нее подкосились ноги, но он успел поймать ее прямо на руки, иначе бы Пелагея Никитична упала на пол.

Через неделю Петя был призван на фронт и вместе с другими выехал в расположение своей части.

На вокзал Олю привезли рано утром. Здесь она увидела людей, с которыми ей предстояло ехать в лагерь. В основном это были жены или дочери врагов народа. Они не были похожи на обычных заключенных – среди них нередко попадались женщины из высших слоев общества, которые в одночасье оказались на самом его дне. Растерянным, но все же каким-то свободным взглядом они затравленно оглядывались вокруг. Впрочем, и обычных уголовников здесь хватало – выяснилось, что везти будут всех вперемешку: и политических, и бытовых, мужчин и женщин.

Началась посадка. Конвоиры кричали, орудовали прикладами, не разбирая, щелкали затворами винтовок, собаки злобно лаяли и норовили вцепиться в тех, кто отбивался от толпы.

Ольгу подхватил людской поток и внес внутрь вагона. Каждый старался устроиться поудобней, занять лучшее место. Люди рвались вперед, отталкивая друг друга. Поминутно раздавались вопли ушибленных или задавленных.

В тот день Ольга впервые узнала, что в купе, предназначенном для шестерых, может сидеть двадцать человек – как сельди в бочке, на коленях, на плечах, даже на головах друг у друга. Заключенных было много, и конвойные не церемонились.

Везти их должны были в так называемых столыпинских вагонах, или, как их еще называли, вагонзаках – названных в конце прошлого века по имени царского премьер-министра Столыпина. Раньше такие вагоны использовались для перевозки крестьян-переселенцев из Европейской части России в Сибирь. Теперь в них перевозили заключенных.

Каждый такой спецвагон состоял из нескольких арестантских купе. Они были отгорожены от коридора решеткой из мелкой сетки. Косые прутья тянулись от пола до самого потолка. Еще в конце вагона было несколько купе для конвоя.

Купе, где везли зэков, полностью просматривались караульными. Они ходили по проходу, как Ольга услышала позже, и конвойные, и заключенные называли его продол и следили за тем, что творится за решеткой. Верхние полки были переоборудованы под сплошные нары с отверстием для выхода у дверей. На багажных также теснились люди. Окон не было, вместо них – небольшая выемка, забранная решеткой.

Куда ее везут, Ольга не знала, как, впрочем, и другие зэки. Те, кто был поопытней, каждый раз, когда раздавался голос из станционных динамиков, шикали на остальных. Прислушиваясь к названию станций, можно было выяснить маршрут поезда.

По объявлениям можно было определить и сам вокзал, а значит, и направление состава – восточное, западное, южное, северное.

Постели им, конечно, никакой не выдали – спали вповалку – на полках или на полу, на голых досках. На женщин страшно было смотреть: худые, в изодранной грязной одежде, голодные…

Живот у Оли еще не был виден. Ее худоба и просторная арестантская одежда скрывали очертания фигуры, поэтому надеяться на то, что к ней отнесутся помягче, было бессмысленно. «Придурков», которые норовили выпросить себе поблажки, отыскивая какие-нибудь причины, зэки не любили.

Вторая полка считалась самой удобной – при удаче на ней можно и лежать, и сидеть, тогда как внизу при переполненном купе – только сидеть. А сидеть сутки напролет тяжело. На третьих полках умещалось всего лишь по одному человеку. Здесь можно было только лежать. Сюда забирались специально, чтобы поспать, обмениваясь местами с сидельцами снизу.

Справить нужду можно было во врезанную в пол деревянную трубу, и делать это приходилось на глазах у всех.

А если кого вдруг прихватывал понос – бывало и такое, – то начинался настоящий цирк: и смех, и грех. Страдалец подвергался насмешкам, улюлюканью и всеобщему презрению. Опытные заключенные, прознав, что предстоит этап, за сутки до того почти ничего не ели, а с утра – не пили. Но этапировать могли очень долго – чтобы доехать до места назначения, иногда могло понадобиться месяца два. Вот и сейчас никто из пассажиров арестантских купе не знал, что поездка будет очень долгой и конечный пункт их назначения – Норильлаг, Норильский исправительно-трудовой лагерь. В этих местах начиналась масштабная разработка полезных ископаемых и строительство Норильского медно-никелевого комбината. Нужны были рабочие руки. И много… Вот и гнали сюда эшелонами зэков – дешевую рабочую скотинку.