По лицу Ольги пробежала тень. Она словно всмотрелась в ведомую ей одной даль. Тяжело вздохнула.

– Не знаю я, свидимся ли мы с ней еще когда-нибудь, не хочу об этом думать, что себя растравливать. А вот отец, может, ее найдет. Пусть будет Оля. Одну Олю он потерял, зато другая у него будет. – На ее лице мелькнула слабая тень вымученной улыбки.

– Ладно… Значит, Оля… В общем, дня через два и отправят. А тебя даже и не пустят к ней. Так хоть всяко под боком будет – рядом, у моей сестры Нади…

И, поглядев Оле в глаза, она быстро вышла.

Через три дня Серафим Иванович Волынский, оформил свидетельство о смерти новорожденной. Люба, рискуя жизнью, тайно вынесла завернутого в ее халат младенца за ворота лагеря в медицинской сумке.

На следующий день ее сестра уехала к себе домой.

– Слушай, я гляжу, как ты ловко управляешься с больными, – как-то сказал Волынский, заходя в палату к Ольге, приходящей в себя после родов, – все выздоравливают как заведенные, некого лечить.

– Ну, уж, вы скажете, – слабо улыбнулась девушка.

– Да-да, – энергично закивал врач, – говорят, мол, Акимова рукой поведет, слова какие-то чудные пошепчет, и зубная боль проходит, кашель исчезает… Хоть и самовнушение, а действует, – хохотнул он, – у тебя просто талант целителя, причем скорее по моей части.

– Да как же людям-то не помочь? Я стараюсь, сколько могу… Они ведь добро помнят.

Оля промолчала о том, как ее мучает тоска о дочке. Может, из-за этого так обострился ее дар. Вся ее нерастраченная любовь словно проявлялась в ее удивительных способностях.

– Давай мы тебя к нам оформим, а? – предложил он. – А то у нас одна санитарка уходит, ее место освобождается. Я похлопочу. Тут, конечно, не курорт, за больными выносить помои, и все такое… Но все же лучше, чем там, харчи погуще и режим посвободнее… И, скажу тебе по секрету, мне самому легче, когда ты рядом. Я такие вещи остро чувствую. Ты и мне выживать помогаешь… Ладно, добьюсь твоего оформления. Договорились?

И, прихрамывая, он зашагал по больничному коридору.

О войне в Лошаках, родной деревне Оли, как и селе, где жил Петя, да и во всей округе, узнали почти сразу же.

22 июня было воскресенье – сельчане спокойно занимались своими домашними делами, о худом никто и не думал. Погода была прекрасной – многие отправились или купаться на речку, или в лес за ягодами.

Поэтому, когда днем приехал запыхавшийся вестовой и выкрикнул услышанное в городе из репродукторов, это прозвучало громом с ясного неба. Страшное известие моментально облетело деревню – уже через час почти все знали: началась война.

В тот же день в областном центре были вскрыты конверты, где хранились мобилизационные планы, заранее заготовленные на случай войны. Заработали областной и несколько районных военкоматов.

Володя сразу же засобирался записываться добровольцем. А вот Василий, наоборот, воевать не хотел…

Оля, протиравшая в палате пол, вдруг швырнула тряпку в ведро и горько заплакала.

– Что случилось, милая? – забеспокоился один из пациентов-заключенных. На воле он был художником, а здесь подносил кирпичи каменщикам, неудачно оступился на обмерзших мостках, упал и сломал ногу.

Она вытерла слезы и спросила:

– Вам подать что-нибудь?

Художник помрачнел.

– Мне ничего не нужно, милая. Я мало что могу, но… Расскажи, почему ты плачешь, – смущенно попросил он, – может, я и не помогу, зато на сердце полегчает… Нельзя в себе горе носить, на то люди и существуют, чтобы с ними делиться.

И хотя Оля не была согласна с ним насчет цели существования людей, но все-таки вытерла руки и присела на край его кровати:

– Я чую близкую беду. Скоро погибнут мои родные, мать и братья, а я ничем не могу им помочь. Немцы совсем рядом с нашей деревней.

– Откуда ты это знаешь? – нахмурился он. Про начало войны в лагере уже слышали, но как обстоят дела на фронте, знали смутно.

– Я вижу, – ответила Оля и посмотрела ему в глаза. И он сразу и безоговорочно ей поверил.

– Так бывает, – прошептал он, – иногда мы предчувствуем беду, но ничего не можем сделать.

– У меня даже нет иконы, чтобы помолиться за них. Никогда не было, да и отобрали бы тут, – горестно пожаловалась девушка.

– Да, нехорошо, – покачал головой художник.