Поражают писаревская бодрость, душевное здоровье (знакомые с его биографией здесь наверняка усмехнутся), поразительная работоспособность. Действительно, пусть очень хорошо и глубоко пишущий, но редко выступающий в печати критик почти бесполезен — критик не должен позволять читателю забывать о себе, точнее, о своём критическом голосе…

Интересен метод Писарева. Почти все его работы формально являются рецензиями. Он, в основном, разбирал определённую книгу (например, «Отцы и дети», «Наука и литература в России при Петре Великом», «Записки из мёртвого дома», «Болезни воли») и попутно делился своими мыслями, пришедшими в связи с ней, и зачастую разбираемая книга совершенно заслонялась голосом автора статьи (рецензии). Приведу известное высказывание Писарева: «Вместо того чтобы говорить о Писемском, я буду говорить о тех сторонах жизни, которые представляют нам некоторые из его произведений». (Подобные высказывания встречаются во многих текстах Писарева.) То есть, определённое произведение литературы являлось, как правило, лишь поводом выговориться самому критику. (В наше время этот метод использует Лев Аннинский, но, на мой взгляд, не очень удачно.)

Да, несмотря на избранный жанр рецензии, произведения Писарева нельзя назвать в строгом смысле литературной критикой. Впрочем: а какой должна быть настоящая литературная критика? интересна ли и важна критика, рассматривающая произведение литературы лишь с эстетической точки зрения? может или не может литературная критика поднимать социальные, экономические, исторические, религиозные, гражданские, философские проблемы?

В общем-то, литературная критика и до Писарева, и до Белинского нередко забиралась в сферы, от собственно литературы далёкие. Вспомним хотя бы пушкинское «Путешествие из Москвы в Петербург», к сожалению, неизвестное целиком читателям в 1860-е годы. А после Писарева его метод стал чуть ли не единственным и дожил до начала 1990-х годов.

Правда, в советское время положение честного критика было, кажется, незавидным: напишешь по совести о произведении, которое тебе показалось ужасным, и вполне можешь соучаствовать в том, что его автору перекроют путь в журналы и издательства, или же, если автор является одним из символов советской литературы, путь могут перекрыть тебе… Критика являлась или в любой момент могла стать карающим орудием власти, следившей за литературой…

Около десяти лет назад в нашей литературной критике начался приток новых сил. Приток, к счастью, продолжается и сегодня. На мой взгляд, критика сегодня не уступает прозе и поэзии, а порой статьи о современной литературе мне лично читать интереснее, чем сами продукты литературы. Но вот возвращаюсь я к считанным статьям новых критиков, и дело здесь в том, что в большинстве статей нет мыслей, выходящих за пределы литературы. Новые критики с увлечением, случается, с блеском пишут о тех или иных книгах, аргументированно ругают слабые, хвалят сильные, анализируют то, что в литературе происходит в определённый момент… Да, за рамки литературы почти никто из них не выходит. А ведь литература — это лишь одно из составляющих общественной жизни, и рассматривать, исследовать то или иное произведение нужно в контексте общественной жизни, а не как упавший на землю лунный камешек.

В начале своего пути Валерия Пустовая подходила к литературе как к общественно, политически, социально важному предмету, и за какие-то два-три года написала с десяток важных, крупных статей вроде «Очищение писательской личности», «Пораженцы и преображенцы», «Скифия в серебре», «Рождённые эволюцией». Но она быстро выдохлась. То ли потеряла веру в современную литературу, то ли повзрослела, то ли утомилась, занимаясь другими, не литературно-критическими, делами.

Некоторые критики нового поколения — Андрей Рудалёв, Алиса Ганиева, Сергей Беляков, Лев Пирогов — могут в своих статьях поговорить на разные внелитературные проблемы, если они возникают в рассматриваемых произведениях, а могут и промолчать.

К сожалению, очень редким в критике стал формат крупной статьи. В большинстве журналов есть ограничение по объёму (за исключением, быть может, «Нового мира», который, впрочем, тоже вряд ли примет к публикации пусть очень талантливую, но огромную по объёму статью), да и сами критики всё сильнее тяготеют к статьям малого объёма — лаконичная рецензия, реплика, этюд… Мозг такие тексты, наверное, пощекотать в силах, но заставить зашевелиться — вряд ли.

А заставлять его шевелиться необходимо. Хотя бы из чувства самосохранения — тупого и невежественного легче обмануть, обобрать, подманить к обрыву и спихнуть вниз…

Вернусь к теме этой рецензии — к юбилею начала издания Полного собрания сочинений и писем Дмитрия Писарева.

Оно стало выходить в свет в тот год, когда, после долгого (начавшегося с расстрела Дома Советов) периода народного уныния (и тихой, в состоянии уныния, гибели), разграбления России, появилась надежда на изменение к новому, казалось бы, лучшему. И символично, что именно тогда были изданы первые тома произведений того, кто когда-то призывал жить деятельно, полезно, честно… В 2005 году, когда в России вовсю завинчивали гайки (как всегда, не те), стало подмораживать, издание стало тормозиться, а затем было практически остановлено. Время того, кто призывал жить деятельно, полезно и честно, опять прошло. Потребность в появлении, воспитании новых подобных ему миновала. В цене, как обычно, стали послушные и не рассуждающие… Что ж, подождём до других, до лучших времён.

В завершение — несколько цитат из работ Дмитрия Писарева:

«Люди, живущие эксплуатациею ближних или присвоением чужого труда, находятся в постоянной наступательной войне со всем окружающим миром. Для войны необходимо оружие, и таким оружием оказываются умственные способности. Ум эксплуататоров почти исключительно прилагается к тому, чтобы перехитрить соседа или распутать его интриги. Нанести поражение ближнему или отпарировать его ловкий удар — значит обнаружить силу своего оружия и своё умение распоряжаться им, или, говоря языком менее воинственным и более употребительным, значит выказать тонкий ум и обширную житейскую опытность. Ум заостряется и закаляется для борьбы, но всем известно по опыту, что чем лучше оружие приспособлено к военному делу, тем менее оно пригодно для мирных занятий» («Мыслящий пролетариат», 1865 г.).

«Оно (правительство — Р.С.) знает, что типографщик получает просто деньги за работу и что он, следовательно, не заинтересован лично в успехе книги; если бы на нём не лежала ответственность, то он печатал бы без разбору всё, что ему заказывают, точно так же, как, например, оружейник продаст вам ружьё или пистолет, не осведомляясь о том, как вы намерены пользоваться этими орудиями. Типографщик есть содержатель мастерской; он — исполнитель, не заинтересованный в успехе предприятия; как бы хорошо ни пошла книга, он всё-таки получит ту же условленную плату, которую получил бы в случае совершенной неудачи; спрашивается, ради чего же типографщик решится подвергать себя малейшему риску? С одной стороны, представляет ему в перспективе суд, тюрьму и штраф; с другой стороны, писатель и издатель предлагают ему обыкновенную плату за труд. Все выгоды типографщика побуждают его рассмотреть очень внимательно, нет ли какой-нибудь опасности? Если есть хоть тень опасности, типографщик откажется от предлагаемой работы; так поступит и другой, и третий, и все типографщики. Окажется, что писатель и издатель остаются с своим отвлечённым правом печатать всё что угодно. Книга остаётся ненапечатанною» («Очерки из истории печати во Франции», 1862 г.).