рваных сапогах, — время было смутное, и зарплат бюджетникам годами не платили, -

пришел. Чтобы, говорил он, изредка сплевывая в священника, все было по закону.

Пантелеймон же, молодой, тридцати с небольшим лет красавец, лишь дико косил на

репродуктор, да изредка всхлипывал. Он не понимал, что именно с ним сделают. Но

знал, за что именно.

Пантелеймон был невоздержан до женского полу, и испортил всех баб села

Цынцерены.

— Вот уже полтора года отец Пантелеймон, — бубнил фермер Василика по бумажке,

написанной бывшим учителем, а ныне батраком, — поганит наших девок, баб, и даже

сельчанок не только предпенсионного, но и пенсионного возраста. Не считаясь ни с

чем, нагло и неутомимо, не покладая…

Из чтения приговора даже не самый далекий человек сделал бы вывод: священник из

тех мужчин, что даже с собственной дочерью на часок дома оставить нельзя.

Цынцерены не раз и не два писали коллективную жалобу на Пантелеймона в

Митрополию Молдавскую. Но оттуда отвечали, что это забытое богом село должно

быть благодарно даже за такого, — непутевого, — священника. И более того. Не только

отец Пантелеймон приобщит Цынцерены к богу, — считали в Митрополии, — но и

Цынцерены приобщат его к смирению, и научат воздержанию. К сожалению, в

Митрополии ошиблись. За полтора года Пантелеймон, одуревший от скуки и

безысходности в этой глухомани, уестествил всех особей женского пола Цынцерен, и

побирался к подпаску Анатолу и его любимой козочке Царанкуце. Собственно, за

уестествлением Царанкуцы священника и застал фермер Василика и несколько его,

фермера, двоюродных братьев. Они немного побили Пантелеймон, связали, заперли на

ночь в хлеву, а утром вытащили на судилище.

Убивать священника было бы не совсем прилично, поэтому перед народом встала

дилемма.

— Давайте заставим его блюсти этот, как его, — придумал один из братьев

Василики, человек мудреный, — це-ли-бат.

Толпа замолчала. Отец Пантелеймон на всякий случай завыл. Селяне одобрительно

покачали головами. Наконец, под пасок Анатол, как самый бедный, и потому смелый,

осмелился задать вопрос, мучавший всех:

— А что это такое, це-ли-бат?

— Ну, — неопределенно покрутил рукой в воздухе брат Василики, — это

такое, понимаешь, что-то вроде типа того…

Отец Пантелеймон завыл еще громче. Женщины Цынцерен, которых не пустили на

сходку, украдкой подглядывали из-за штор, и вытирали слезы. Все они очень любили

священника. Особенно им нравилось, как отец Пантелеймон объяснял, что есть

любовь.

— Любовь, — сжимал он до побеления зад прихожанки, а в плохие дни и подпаска, -

есть единение. В том числе и плоти.

Фермер Василика и его батрак, — бывший учитель, — сбегали за энциклопедией, которая

в доме учителя лежала на кадушке с квашенной капустой. От этого, хвастался учитель

Тудор, его капуста была не простая, а особенная. С ученостью. Селяне, правда,

восторгов Тудора не разделяли, и даже боялись этой капустой закусывать.

Поговаривали, что на какой странице была раскрыта тяжеленная энциклопедия, и какая

цифра там стоит, столько раз к тебе черт и явится. Замутит тебе голову словами

непонятными навроде "химера", или "павликианство"…А один фермер, Никидуцэ, даже

сошел с ума, когда ему приснился черт, сказавший слово "эвтаназия".

Но на этот раз энциклопедия была нужна. И Василика, стоя с ней на площади, читал:

— Обет отказа от семейной жизни и вообще целомудрие, был введен во второй

половине девятого века у католиков…

Все попытки отца Пантелеймона сыграть на противоречиях между католицизма и

православием провалились. Народ введение целибата в одном, отдельно взятом

приходе православной митрополии Молдавии одобрил единогласно. Встал вопрос: как

его, целибат отца Пантелеймона, блюсти. Ведь к самому священнику доверия не было

никакого, хоть он и кричал, истово крестя себя вместо связанных рук бороденкой:

— Я женюсь, слово даю, женюсь! Я больше не буду! Только с женой!