– Что же ты за сволочь такая! – задыхаясь от злости, кричал кучер Лопухин. – Ты чего окна разбиваешь и воруешь?! Креста на вас, выродков, нет! Где твои командиры? Длинноногая саранча!

Базлов, не в силах таиться, выскочил из чулана и приник к окну, за которым разрасталась свара. Похоже, Хамзю ударили чем-то тяжелым, потому что он лихо промелькнул мимо окон в сторону Оружейной башни, забыв, что прихрамывает.

Костя выглянул во двор. Подразделение всполошилось, однако некоторые «богомолы», посмеиваясь, даже не утруждали себя перевернуться на другой бок. Старшего сержанта Хамзю ненавидели и его унижение восприняли как должное.

Однако так думали не все. Двое сержантов, которые прописывали Костю, когда он еще был «богомолом», кряхтя, поднялись и целенаправленно двинулись на крики Ивана Лопухина. Костя снял с плеча дробовик АА-24, он не хотел, чтобы из-за него пострадали конюх и его дочь.

Впрочем, события развивались совсем не так, как предполагал Костя. За этим крылась чудесная особенность реальности: человек не все может предвидеть, даже когда считает, что он уже труп. Вопли и призывы к справедливости вначале удалялись, а потом стали возвращаться. Костя посмотрел в другое окно: Лопухин, вооруженной оглоблей, гнал Хамзю в сторону Арсенала. Самое комичное заключалось в том, что он этой оглоблей-то не мог даже поцарапать стальные ноги Хамзи, не говоря уж о том, чтобы добраться до физиономии, что он периодически пытался сделать, когда догонял Хамзю. Бегал же Хамзя очень быстро, но только по прямой, а на поворотах или когда надо было обогнуть препятствие, он оказывался не таким ловким. Тут его и нагонял Лопухин и от души прикладывался оглоблей. Хотя на обеих руках у Хамзи были сверхмощные «пермендюры», воспользоваться ими он явно не решался. К тому же его приятели сержанты, выскочившие на улицу, быстро поняли суть конфликта и в драку не полезли, а стояли на обочине и подавали советы Хамзе, как половчее увернуться.

На шум подтянулась сонная бригада. Глядя, как улепетывает ненавистный бригадир, некоторые отпускали шуточки типа:

– Вот и на нашей улице праздник…

– Хи-хи… вот придурок!

– Отольются крокодилу наши слезы…

Но большинство «богомолов» молчали, потому что отлично понимали: после развлечения Хамзя отыграется на всех. Молчал Амтант, молчал и Гиренча, который, позевывая, явился позднее всех. Все они уже потеряли свои плоские каски типа чуча и выглядели ободранными и крайне усталыми.

Зрители разделились на два лагеря: большая часть болела за Лопухина и считала количество ударов, которыми он наградил Хамзю, другая если и болела за Хамзю, то скрывала свои чувства под репликами:

– Не так, не так! Быстрее, быстрее, раз-з-зява!

Уже стали заключаться пари, суть которых сводилась к тому, сколько ударов за пробег в одну сторону может нанести разъяренный конюх. Уже стали проигрываться завтраки и обеды, когда на шум и гам явился капитан Бухойф и выяснилось, что причиной гнева конюха Лопухина послужил не факт разбитого окна, в конце концов, черт с ним, а съеденная горчица. Лопухин поднял чудом уцелевшую банку и стал предъявлять ее в качестве главной улики и лишь для пущей важности показывал на окно дворца.

К чести капитана, тот быстро разобрался в сути конфликта, вытащил из кармана пять рублей серебром и сунул Лопухину:

– Это компенсация за разбитое окно, еду и ваш иностранный деликатес. Немецкий, говорите? – Капитан Бухойф хмыкнул.

Этим он хотел показать, что знает истинный источник происхождения горчицы. Так по крайней мере показалось Косте.

– Так-х-х-х… – хотел что-то возразить запыхавшийся конюх, но сумма компенсации оказалась столь значительной, что перевесила все его сомнения.

Капитан Бухойф смело предположил, что конюх украл горчицу у кого-то из бригады, которая в свою очередь украла ее где-то в Кремле. Но разбираться капитан не собирался. У него осталось совсем мало времени.

– Ладно… – ответствовал Лопухин, все еще воинственно помахивая оглоблей и косясь на старшего сержанта. – Вы уж на меня не серчайте, если что не так, мы люди божьи, справедливость понимаем, поэтому спасибо большое, не обессудьте, если чего… – поклонился и ушел запрягать Серко.

Старший сержант Хамзя виновато переминался с ноги на ногу. Капитан Бухойф погрозил ему пальцем, мол, главное – работа, а не еда, и с аборигенами ссориться не надо. Хамзя вздохнул с облегчением. Командир был суров, но справедлив.

Капитан скомандовал:

– Кругом! Шагом марш!

Хамзя понимающе заулыбался и, прихрамывая, побежал с сержантами догонять уходившую бригаду.

Костя, который рискнул «надеть» шлем, с помощью усилителя звука «нетопырь» хорошо услышал реплику, брошенную капитаном в сердцах:

– Была бы моя воля, я бы вас всех разобрал на запчасти!

* * *

– Дуся, Дуся, Дуся… кыс-кыс-кыс… – звала Верка, придерживая косу, которая ей мешала.

Костя оглянулся и рассерженно зашипел:

– Уходим, уходим…

– Я не могу ее бросить… – Верка так посмотрела на него своими голубыми глазами, что у него сжалось сердце.

Теперь он был в ответе за нее, за кошку-дуру и Гнездилова. Майор Базлов почему-то не входил в сферу его опеки, наверное, потому что демонстрировал мужественность и потому что у него был сухой баритон, не предполагающий слабостей.