Амтант неуверенно топал рядом. Да уходи же ты, пожарная каланча! – подумал Костя. Ты же меня демаскируешь! Но не было сил даже прогнать «богомола». Тело не слушалось, оно казалось чужим. К рукам словно были привязаны пудовые гири, и земля под ногами качалась, как палуба. Не в силах больше бежать, Костя сдернул с плеча АА-24, по всем правилам тактики боя плюхнулся в жесткую траву, отполз к поребрику, щелкнул затвором и приготовился дорого продать жизнь. Амтант, как сарыч, ходил за ним и, переставляя длинные, негнущиеся ноги, с недоумением наблюдал за его маневрами. Но, оказывается, их никто не преследовал.

– Что там? – покосился на Амтанта Костя, не выпуская, однако, из поля зрения сектор обстрела от разрушенного угла Военной школы до первой липы слева.

– Ничего… – без интереса посмотрел в сторону «тарелки» Амтант.

– Ничего?.. – Костя сел и огляделся.

Дорога, ведущая от колокольни Ивана Великого мимо развалин Военной школы, была пуста, не считая «богомола», торчащего в оцеплении недалеко от того места, где стояла Сенатская башня. Но, кажется, «богомол» спал стоя, как лошадь, да и ему было начхать на весь мир, и прежде всего – на старшего сержанта Хамзю, не говоря уже о капитане Бухойфе.

Позади лежала темная Москва. Не было видно ни огонька. Темная, мрачная пустыня. За одно это надо было разделаться с «тарелкой». Может, самое разумное – плюнуть на все и свалить, тем более, что до Спасских ворот пара шагов? – подумал Костя. Похоже, все стеклянные стены уже пропали. Но этот вопрос был чисто риторическим. Ясно, что исследовать темноту за Кремлевскими стенами следовало лишь после того, как станет понятно, что происходит здесь – в сердце Зоны. Может, это только Полоса отчуждения? – успокаивал себя Костя. – Может, она теперь такая широкая, что не видно другого края? Сейчас я разбабахаю эту «тарелку», а потом пойду и узнаю, что случилось с городом.

От этой мысли Костя даже вздохнул с облегчением:

– У тебя «пермендюр» заряжен?

– Не знаю… – вяло, как больной, ответил Амтант.

Костя полез за хабаром-кормильцем. Амтант навострил уши. Костя извлек из хабара связку шпикачек. Амтант сделал вид, что разбирается с индикатором количества зарядов.

– Три… – сказал он и весь обратился в нюх. – Три заряда…

– А зарядить можешь?

– Не знаю… – ответил Амтант, неотрывно следя за манипуляциями Кости с хабаром.

Костя сунул ему гирлянду шпикачек:

– Ешь! – А сам принялся выжимать из хабара-кормильца хоть какое-нибудь питье.

Должно быть, у хабара были свои соображения на этот счет и, должно быть, он держал Костю на строгой диете, потому что выдал ему не вино и не желанный коньяк, а большой стакана обычной водопроводной воды, которая, впрочем, показалась Косте слаще любого вина. И все-таки Костя испытал легкое разочарование. Выходило, что хабар-кормилец относился к нему хуже, чем к Амтанту. С чего бы это? – подумал Костя, с раздражением и с завистью поглядывая на Амтанта. Тот, не жуя, заталкивал в себя последнюю шпикачку. Очевидно, они у него шли прямиком в желудок.

– Спасибо, хозяин… – пробормотал Амтант, делая глотательное движение.

– Еще один «пермендюр» можешь достать?

– Не знаю… Надо старшего сержанта Хамзю попросить. Он мне должен – я ему масленку подарил.

Костя что есть силы потряс хабар-кормилец и вытряс из него бутылку кахетинского. На большее у него фантазии не хватило. Но на этом хабар-кормилец не остановился. Он подумал-подумал и выдал банку русской горчицы, а вдобавок к ней – килограмма три жирной ливерной колбасы. Колбаса была свежая, от нее шел одуряющий печеночный запах. У Амтанта потекли слюнки, но он тут же взял себя в руки и с собачьей преданностью посмотрел на Костю. Костя понял, что в глазах Амтанта он приобрел еще больший вес и что, пока у него есть хабар-кормилец, Амтант никуда не денется.

– Хозяин… – произнес Амтант на выдохе.

– Что?..

– Вы очень большой человек. Я таких больших не видел. У вас доброе сердце. Спасибо, хозяин.

– Да ладно, брось… – растрогался Костя. – Сердце у меня обычное…

– Я не в том смысле… – завел старую песню Амтант. – Сердце у вас щедрое. Меня никто так не кормил со дня рождения, и ко мне так никто не относился, кроме мамы… – Он вздохнул тяжело и грустно.

– Вернешься, я тебя еще угощу, – пообещал Костя.

– Я не за угощение… – промямлил Амтант и потупился.

Костя понял, что обидел его. Но он никак не ожидал, что холодная машина под названием «механоид» способна на человеческие чувства.

– Ладно… – махнул рукой Костя, стараясь замять неловкость. – Извини. Я не хотел тебя обидеть.

– Паласситы не обидчивы. Паласситы за справедливость.

– Как ты себя назвал?

– Паласситом.

– А что это значит?

– Метеоритный человек.