Билли сбросил с ноги кнут. Отполз. Его заступник покачивался на краю освещенного пространства.

То был череп, водруженный на гигантский сосуд, огромную стеклянную бутыль — из тех, в которые Билли несколько лет наливал консервирующую жидкость и помещал мертвых животных. Эта, высотой почти в пять футов, была наполнена клубящимся формалином и мясистой жижей. На стеклянной крышке торчал истертый человеческий череп, вытащенный, Билли знал доподлинно, из шкафа с останками в Музее естествознания. Череп щелкал зубами. Его край соприкасался с крышкой, а расширяющееся стекло служило плечами. Штуковина воздевала две бесплотные когтистые руки, взятые из коробок с костями, — плечевые, лучевые, запястные (издававшие щелканье) и заостренные фаланги.

Ангел памяти.

Ангел-сосуд крутился на круглом основании, качаясь-накреняясь вперед. Он снова ударил и снова убил, а затем чуть наклонил череп-голову, и крышка открылась. Щеголь-охотник застыл и пребывал в неподвижности, пока его не стало совсем; в бутыли появились новые мясные лоскуты. Охотники за наградой разбежались. Раздался глухой удар. Дейн лежал, не шевелясь. Билли был слишком далеко, и лассо или что-то, ухватившее Дейна за шею, туго натянулось и потащило его в убывающую тень, которую принесли с собой типы со свастиками.

Билли выстрелил дважды, но никого из них различить не мог, а Дейна больше не было видно. Он подхватил пистолет Дейна, крикнул «Сюда!» стеклянному спасителю и услышал, как тот качнулся и покатился к нему. Отступая, нападавшие швыряли назад куски кирпичей и железяки.

Что-то увесистое случайно угодило прямо в бутыль. Ангел-сосуд, страж музейной памяти, разлетелся на куски. Кости его омертвели, разбросанные посреди лужи консерванта и стеклянных осколков.

Билли держал в одной руке фазер, в другой пистолет. Но нападавшие не возвращались. Он побежал в ту сторону, куда потащили Дейна, но темнота отступала быстрее, и когда она исчезла, Билли остался один. Рядом валялись трупы, стеклянное крошево и череп его спасителя. Дейн пропал.

Как всякий раз, когда город пронзает тишина, где-то залаяла собака, чтобы заполнить брешь. Билли шел среди сокрушенных останков своего избавителя, оставляя отпечатки подошв, мокрых от формалина. Потом он тяжело опустился, сев в дверном проеме какой-то забегаловки, и крепко обхватил голову руками.

Там он и сидел, когда его нашли лондонманты, — все, что происходило драматичного вблизи от Лондонского камня, становилось им известно. Билли увидел их краем глаза, но ближе маги не подходили, не желая нарушать своей нейтральности, — лишь немногие из них знали, что она уже похерена.

Должно быть, кто-то из этих немногих обмолвился словом с Вати, который вошел в игрушку, что по-прежнему лежала у Билли в кармане. Оттуда раздался голос:

— Билли, приятель! Что случилось? Надо идти, Билли. Мы его вернем. Но сейчас, прямо сейчас, надо уходить.

— Значит, мы тут долбаемся из-за этой говенной задницы.

— Послушайте, — резко бросил ей Бэрон. — Знаете что, констебль? Был бы вам очень обязан, если бы вы чуть-чуть укоротили свой язык.

Коллингсвуд не на шутку испугалась и прикрылась надменностью, глядя не на Бэрона, а на свой браслет.

— Мы обходимся немногим, Коллингсвуд, — сказал Бэрон. — И все это знаем. — Он перевел дух и, тыча в ее сторону пальцем, заговорил чуть спокойнее: — Важная часть этого немногого — информация. И мы ее собираем. Так что… Успокойтесь и возвращайтесь к работе. У вас, полагаю, есть свои нюхальщики? Вот и посмотрите, что они способны разнюхать.

Он прошел к выходу и громко закрыл за собой дверь — видимо, едва удержавшись, чтобы не хлопнуть.

На территории полицейского колледжа в Хендоне стоял переносной домик, куда на время подготовки направлялись специалисты разных ячеек ПСФС. Большинство обучавшихся там, не блеща фантазией, называли его «Хогвартсом», а несколько человек — «Академией мисс Кэкл» или «островом Гонт» [62] , обмениваясь самодовольными взглядами, когда остальные не понимали.

Коллингсвуд никак его не называла — не до того. Она была слишком занята, внимая вышедшим на пенсию, но все еще полезным ведьмам, ведунам и чернокнижникам. «Вы — офицеры полиции, или же будете ими, — как-то раз заявил один из ее наставников, — если только все не запорете». Это был очень старый и маленький человечек, сморщенный, как отставшая кора кокосовой пальмы. Он поглаживал подбородок, глядя так, словно все, что он говорил, было тщательно обдумано. И тоже напускал на себя важный вид, хотя и совершенно иначе, нежели Коллингсвуд. Ей нравилось за ним наблюдать.