— Я точно знаю, о чем идет речь, — резко сказала она. — О законопроекте Барбары Касл «Вместо разногласий», который я, кстати, полностью поддерживаю. Страна никогда не поднимется с колен, если мы пойдем на уступки профсоюзам.

Лаури застонал.

— Вот, Энни, великолепный пример того, почему я никогда не хотел говорить о политике в своем доме. Эти разговоры способны посеять вражду. — Он умоляюще посмотрел на нее, и впервые в его карих глазах не было даже намека на озорной огонек. В действительности изменились не только его глаза, но и выражение лица, манера говорить, жестикуляция. Испытывая шок, Энни поняла, что сейчас муж впервые обращался к ней как к взрослому человеку. Он снова заговорил: — Я совершенно не согласен с тем, что ты только что сказала, — именно из-за этого люди чуть не накинулись друг на друга с кулаками на прошлом собрании.

— Так почему же ты туда ходишь, если это так ужасно? — насмешливо фыркнув, поинтересовалась она.

Лаури недовольно поморщился.

— Это не так, мне очень нравится там бывать. Однако, переступив порог своего дома, я хочу оставить все за дверью. Вот эту комнату, этот дом я считаю своим святилищем, местом, где я хочу найти покой и тишину, а не вести политические дебаты.

И вдруг Энни поняла то, о чем уже давно догадывалась Сильвия: за добродушно-веселой внешностью Лаури Менина скрывался эгоист.

— Другими словами, — тихо произнесла она, — твоя жена никогда не должна забивать свою симпатичную головку ничем таким, что могло бы нарушить твой покой и тишину. — Она всеми силами старалась сдержаться, чтобы не поднять вопрос, касающийся детей — Джошуа и Софи, которых она так сильно желала, крох, которые так никогда и не родятся, чтобы не потревожить его тишину и покой. Вероятно, некоторые слова все же лучше не произносить, иначе они могли бы разрушить их отношения. Внезапно Энни почувствовала обиду на мужа за то, что он был намного старше ее и что, наверное, уже вряд ли сможет стать другим. Дот сказала, что брак — это приключение, и Энни стало интересно, как бы сложилась ее жизнь, выйди она замуж за ровесника, потому что в ее супружестве не было ничего авантюрного. Ей было уютно, она чувствовала себя защищенной, и именно этого она когда-то так сильно хотела, однако сейчас Энни уже не была уверена в том, что это по-прежнему ее устраивает.

Лаури был потрясен. Он стоял, сложив руки на животе, его рот был слегка приоткрыт, словно кто-то со всего маху заехал ему в челюсть. Несмотря ни на что Энни испытывала любовь к нему. Это чувство было настолько сильным, что причиняло физическую боль, и одновременно с этим пришло осознание того, что теперь все изменится. Возможно, не сразу, не с завтрашнего дня, но отныне ее жизнь пойдет иначе. Наверняка Лаури не осознает этого, однако между ними все же выросла стена. Пусть совсем маленькая, но все-таки стена.

Их взгляды встретились. Он сказал надломленным голосом:

— Мне никогда бы и в голову не пришло, что ты несчастлива со мной.

— Я не несчастлива!

Он простер руки, и Энни подошла к нему.

— Я всегда хотел лишь одного — чтобы ты была счастлива.

Энни знала, что это ложь, иначе сейчас наверху спали бы четверо ее детишек. Однако не было сомнения в том, что Лаури говорил совершенно искренне.

Они больше никогда не вспоминали об этой ссоре. Вскоре из лейбористской партии пришел членский билет, означающий, что Энни принята в ее ряды, хотя она никогда не ходила на собрания. Не поднимала она больше вопроса и о рождении еще двух детей. Думать об этом было уже слишком поздно.

Августовское солнце нещадно палило в ярко-голубом безоблачном небе. Растения в тупике Хезер достигли пика своего цветения. С годами кремовые кирпичи постепенно становились золотисто-коричневыми.

У детей были каникулы. Их голоса, немного приглушенные из-за плотного влажного воздуха, доносились из сада, где малыши весело резвились. Собака гонялась за бабочками, громко лая, а на деревьях радостно орали птицы.

В такой великолепный день никто не ожидал увидеть катафалк, сопровождаемый одиноким черным автомобилем, который медленно заехал на территорию тупика Хезер, остановившись у дома номер шесть, где жили Траверсы.

Случись это в Бутле, на улицу тотчас высыпала бы тьма народу. А здесь люди лишь взволнованно задернули тюлевые занавески. Траверсы всегда избегали контактов с соседями.

Энни осенила себя крестом, увидев, как гроб, который несли четыре человека, внезапно показался из-за высокой живой изгороди, отделявшей пожилую пару от остального мира. Следом за ним появилась одинокая фигура миссис Траверс. Она облачилась в черное, а ее лицо скрывала вуаль. Гроб с единственным похоронным венком был аккуратно помещен в багажник катафалка, и эта небольшая процессия уехала прочь.

— Ты видела, Энни? — закричала Валерия.

Энни поспешила в сад за домом, обрадовавшись, что есть кто-то, с кем можно поговорить. Увиденная сцена оставила тягостное впечатление, не потому, что умер старый человек, а от осознания того факта, что никто не знал о его кончине.

Валерия стояла, прислонившись к забору. Она выглядела расстроенной.

— У них, должно быть, нет детей.

— И родственников.

— Да и друзей тоже.

— Они не стремились заводить знакомства.