– На ваш вопрос, доктор Уотли, отзнак дать проще простого. Я отдал компании «Крайборг фармасьютикалс» свои лучшие годы, трудился на них без малого пятнадцать лет. Год назад у меня обнаружили неизлечимое заболевание – не важно какое, но дни мои сочтены. И тут отдел кадров извещает меня, что, несмотря на состояние моего здоровья, я не имею права на медицинскую страховку от компании, а равно и на полную пенсию – для этого я обязан проработать еще как минимум год. Боюсь, однако, такой возможности у меня нет, по чисто физическим причинам. Я «ууааааа!» отдал «Крайборгу» все и поэтому теперь, уползая, хочу отнять у них все, что только возможно. Что до Буснера, ну, никакой мордной неприязни я к нему не питаю, но, честно показывая, меня просто наизнанку выворачивает, когда я вижу, как он снова выступает перед всеми этаким гуру от психиатрии. Это совершенно отвратительно – подумать только, ведь у него в карьере были такие зигзаги! – и вообще он позер, готовый сделать что угодно на потребу публике. Для меня он физическое воплощение лицемерия и наглости. У меня сжимаются кулаки при одной мысли, что еще немного – и его объявят большой обезьяной, внесут на лавровых носилках в пантеон великих. Я хочу уничтожить «Крайборг» – и если за нею с дерева свалится и Буснер, что ж, так тому и быть. Я не пророню на его счет ни единой слезы.

Уотли и Прыгун некоторое время в беззначии смотрели на пылающего от гнева обреченного химика. Затем Прыгун осторожно спросил, не нужна ли ему соль.

Саймон Дайкс и Зак Буснер сидели в своем общем кабинете, листая «Опыты высокоученого Мартина Писакуса [122] о происхождении наук». Эта сатира, написанная, видимо, Поупом и Арбетнотом под впечатлением от труда Тайсона по сравнительной анатомии, – едва ли не первая, где человек объявлялся «не поднимающим лап философом [123] ». За ней последовала целая вереница великих сатир XVIII века, в которых высокоразвитый человек вынужден был противостоять примитивным обезьянам. Вершиной цепочки, разумеется, стали иеху Джонатана Свифта.

Противник традиционной психиатрии и его пациент читали в тишине и беззначии, лишь изредка их сосредоточенность нарушали почесывания, урчание и отрыжка.

Буснер получал истинное удовольствие. Он и подумать не мог, что отношения между человеком и шимпанзе спутаны в такой тесный клубок. Западная цивилизация разместила себя на самых верхних ступенях эскалатора под названием «цепь творения», откуда до божеств – один шаг. Разумеется, по примеру Дизраэли, все хотели быть на стороне ангелов [124] – и, конечно, чтобы объявить беломордых шимпанзе совершенными, необходимо было отыскать антишимпанзе, извращенных, искаженных, обезображенных, но похожих на них существ. Разумеется, на эту роль сразу же назначили бонобо с их устрашающим изяществом и странной походкой; но теперь Буснер понял, что в тени бонобо скрывался еще более страшный, еще более звериный «другой» – человек.

Тут в поток мыслей Буснера внедрился его собственный псевдочеловек.

– «Хууууу!» – проухал Саймон, а затем показал: – Доктор Буснер, я очень хочу увидеть своих детенышей. Прямо сейчас, очень хочу их видеть. Я так по ним соскучился «ух-ух-ух».Можно, можно мне их увидеть, пожалуйста «хууууу»?

Буснер с серьезным видом повернулся к экс-художнику. Пышная коричневая шерсть Саймона и не думала стоять дыбом, а как обычно, лежала, пропитанная потом, на надбровных дугах. Серо-зеленые глаза, вечно навыкате, смотрели как бы в никуда, подернутые дымкой. Саймон полностью находился в сознании, лишь когда жестикулировал непосредственно о своем психозе. В остальное время он пребывал в оцепенении, которое, однако, могло в одночасье уступить место агрессии и иррациональной ярости.

Буснер вскочил на стол, протянул лапу и схватил Саймона за плечо. Он умел прикасаться к пациенту как надо. Прежде чем что-либо показать Саймону, нужно было подчинить его, иначе он отзначивал, что ему щекотно или начинал драться. Буснер провокализировал:

– «Чапп-чапп», – а затем застучал по мокрым волосам: – Саймон, я вас прекрасно понимаю, но нельзя забывать и о возможной реакции ваших детенышей.

– Что вы «уч-уч» хотите показать «хуууу»?

– Думаю, не очень-то хорошо им мордозреть вас в таком состоянии и видеть, что вы показываете про ваше внутреннее «хуууу» самовосприятие.

– Про то, что я человек, вы имеете в виду «хуууу»?

– Именно так «чапп-чапп», пациентушко мой.

– Но если я ваш пациентушко, то я «уч-уч» сумасшедший?

– Я никогда так не показывал, Саймон, не люблю жестикулировать в подобных терминах.

– Я хочу снова жить в своем мире. Хочу назад свою «хууууу» гладкую кожу. Хочу назад тела своих детенышей. Я все это хочу «хуууууу»!

Буснер, не выпуская плеча Саймона, перескочил через стол. Он точно знал: сейчас Саймонова истерика может перейти в приступ отчаяния. Важно удержать его в лапах – как детеныша, страдающего аутизмом. Только при использовании всех возможностей телесной жестикуляции можно добиться полного понимания с его стороны.

– «Хух-хух-хух», – попытался успокоить его Буснер, – значит, вы соскучились по своим детенышам, Саймон «хуууу»?

– «Урр-хуурр-ууррр» вы же знаете, что да!!! Я хочу их всех видеть, Генри, малыша Магнуса и Саймона…

– Но Саймон, «чапп-чапп» вы не подумали, как необычно они могут выглядеть?

– Что вы хотите показать «хууууу»?

– Ну, для вас они будут выглядеть как шимпанзе, – думаете, вы сумеете это пережить? Ваши дети покажутся вам животными. И что будет, если вы поведете себя по отношению к ним так же, как ведете себя по отношению к другим шимпанзе «хууууу»?

Буснер пальцами почувствовал, как расслабляются мышцы Саймона. Пациент втянул носом запах врача, запах казался ему шерстяным и почему-то – вот странно! – успокаивающим, ободряющим. Саймон снова вообразил, будто видит своих детенышей, но на сей раз конкретно, физически, не как неясные образы, преследующие его в несчастии, а как реальные тела, зафиксированные, зажатые в тиски действительности, точно на фотографиях, вообразил себе, как они сидят за кофейным столиком в доме собственной матери. Вынесет ли он это? Выдержит ли, увидев вместо белобрысых головок клубки коричневой шерсти? Вместо выпадающих молочных зубов – длиннющие клыки? Услышит вместо звонких голосков, звенящих в памяти, стрекот, рычание и урчание миниатюрных обезьянок?