Но что, если, подумал Саймон, чувствуя, как лапы Буснера, успокаивая, отгибают его шерстинки то в одну сторону, то в другую, что, если этот образ моих мальчиков, за который я хватаюсь как утопающий за соломинку, вовсе не проблеск разума, не память о реальных детях, а ключ, краеугольный камень моего психоза? Что, если выдернуть его, выбить прочь? Может, тогда мой разум выстроит сам себя заново, как склеивается разбитое вдребезги стекло, когда прокручиваешь назад видеофильм?

– Нет, – застучал Саймон по толстому загривку Буснера, – нет, я обязательно, всенепременно должен их увидеть. Пожалуйста, дожестикулируйтесь об этом с моей экс-первой самкой, она не откажется высмотреть ваши знаки. Пожалуйста «хуууу».

Сара Пизенхьюм честно старалась. Она выбивалась из сил, чтобы не забыть Саймона, пыталась устроить себе свидание с ним, но ничего не могла поделать против упрямого факта – воспоминания о нем медленно, но верно становились все более туманными. В первые дни после госпитализации Саймона она очень хорошо помнила, как он под кокаином входил в нее, словно отбойный молоток в горную породу. Она все еще копалась в шерсти у него на животе, ее тело все еще ласкали его пальцы. Но с той минуты, как ее союзнически покрыл Кен Брейтуэйт, тело Саймона стало расплываться, рассеиваться как мираж.

Увидев его в больнице, рассмотрев его хорошенько, убедившись, что он взаправду сошел с ума, что у него галлюцинации, психоз – как ни обозначай – и нет силы, которая могла бы поколебать это его состояние, Сара начала терять веру, что он вернется, и вернется к ней. Тот безумец, которого она видела в «Чаринг-Кросс», с надрывными жестикуляциями, с бессмысленным воем, пошел в ее сознании войной на Саймона, которого она знала раньше, и начал сливаться с ним. В самом деле, разве не было в Саймоне надрыва с самого начала? Разве добрая половина того, что он ей показывал, не горячечный бред? Да, конечно, он – самый молниеносный из всех ее любовников, но разве в его скорости не было чего-то сутенерского, авторитарного, бесшимпанзечного?

А ведь совсем недавно Сара лелеяла надежды. Ведь Саймон так молод – тридцати еще нет. Он имеет успех. Скопил известное количество денег. Разве тщетна ее надежда, что он сформирует с ней группу? С одной стороны, конечно, мысль о том, как в ее шерсти роются жадные детенышские пальцы, как голодная пасть грозит пожрать ее соски, была ужасной, жуткой, от нее бросало в дрожь. Но, с другой стороны, ее привлекала стабильность, прочный социальный статус, то, что когда у тебя детеныши, ты уже не хочешь мыслить себя иным, не тем, кто ты уже есть. Твоя жизнь становится определенной, из нее исчезает случайность. И, конечно, сюда нужно добавить спаривание – солидное, массивное, масштабное, какого только и можно ожидать, когда с тобой в гнезде живут четыре-пять здоровых, мощных самцов.

Так что Сара вернулась к работе. Вернулась к пролистыванию задними лапами альбомов с произведениями не состоявшихся еще художников, к швырянию передними лапами слайдов на матовую лампу. Тасовала картины и образы живописцев, для которых трудилась, пытаясь отправить джокер с мордой Саймона в самый низ колоды.

По вечерам она привычно четверенькала из офиса на Вубёрн-Сквер в Сохо на встречу с солнечными самцами и веселыми самочками в «Силинке», а также с наркотиками, коктейлями и союзническими объятиями.

Неделя непосредственно перед Саймоновым вернисажем в Галерее Левинсона выдалась оживленной. Газетчики без конца ухали ей на работу и домой. Пару раз даже ломились в дверь, но вскоре все прекратилось. Снова и снова, то в клубе, то где-то еще, Сара чувствовала, как у нее за задницей жестикулируют; она резко оборачивалась и видела, как чьи-то пальцы показывают: «А это бывшая самка того художника». Но Сара не позволяла себе – да и не могла – реагировать.

Однажды вечером, примерно через неделю после того, как Саймона выписали из больницы, Сара встретилась с Тони Фиджисом в клубе пропустить рюмку-другую. Фиджис, как и преподобный Питер Дэвис, был краеугольным камнем эмоциональной жизни Сары, этаким гибридом адвоката и союзника. Жестикулируя с ним, Сара забывала о своей набухшей седалищной мозоли, о течке, о том, сколько розовых пенисов вокруг бара пребывают в состоянии эрекции.

У Тони был с собой картонный тубус, который он унес из квартиры Саймона. Войдя в бар, Тони несколько раз огрел им стену, раздался звук вроде «твок-твок-твок».

– «ХуууГраааа!» – проухал Тони и засеменил к Саре, мешку из белой шерсти и черного атласа.

– «ХууууГрааа!» – пролаяла в отзнак Сара, затем показала: – Что это у тебя такое, Тони, наверное, новая работа «хууууу»?

– Не совсем, милая моя, давай-ка спустимся на автомобильную палубу и пожестикулируем наедине, там-то я тебе и покажу, что у меня тут.

– Бактрианина найдется «хууууу»? – спросила Сара, когда они уселись в креслах этажом ниже.

– Держи, – протянул Тони Саре вечную пачку с верблюдом, – боюсь только, что у меня легкие.

– Сойдет, – отзначила Сара, щелкая зажигалкой, – по нынешним временам, мне чем легче, тем лучше.

– Сара, – Тони извлек из тубуса пачку рисунков. – Я нашел все это у Саймона на рабочем столе, когда зашел к нему собрать вещи. Ничем легким тут близко не пахнет – я бы показал, что не видел ничего тяжелее.