Саймон взял в лапы распечатку и прочел:

Саймон некоторое сидел в беззначии. От послания Фелпса веяло могильным холодом, острая сосулька беспокойства вонзилась в казавшуюся непробиваемой броню уверенности художника в своем происхождении. Прочитав письмо ученого-специалиста, Саймон был готов во все это поверить, мог надеть свою новую уверенность как шляпу – а потом снять. Надеть-снять, надеть-снять. Но если он будет надевать и снимать ее слишком часто, то, как с обычной шляпой, ему начнет казаться, что она сидит у него на голове все время; и с той минуты он взаправду утратит все, что в нем есть человеческого.

Саймон тряхнул головой, почесал задницу. На нем был взятый взаймы у Буснера пиджак, твидовый – у Буснера вообще все было из твида, а свой человеческий костюм Саймон оставил дома, для особо торжественных случаев. Когда Саймон забывал поддергивать пиджак вверх, ткань начинала натирать ему то, что – в качестве привычки, не более – художник начал потихоньку воспринимать как свою прекрасную лучезарную задницу. И раз уж она лучезарная, разумно заключил Саймон, пусть слепит глаза сожестикулятнику – с Гребе это как нельзя кстати.

Саймон встал на задние лапы, прошелся туда-сюда, помахал в воздухе письмом Фелпса.

– «ХууууГрррнн» доктор Гребе, мне казалось, вы хотели пожестикулировать со мной на предмет моих представлений о человеческой жестикуляции. Может, начнем «хуууу»?

Гребе, сделав еще глоток своего экскрементально-сакраментального кактейля, тоже вскочил на задние лапы. Жидкие шерстинки, что еще росли у него на голове, стали дыбом, – казалось, философ надел что-то вроде тернового венца.

– «Уч-уч» не могу не выразить восхищение вашим самообладанием, мистер Дайксе, – щелкнулпальцами копрофил. – Для шимпанзе, страдающегостоль тяжелой системой взглядов, вы держитесь великолепно. Из описания, которым меня снабдил ваш доктор, я сделал вывод, что у вас афазия, то есть вы не понимаете знаки как таковые, хотя способны понимать само жестикуляторное сообщение в силу особенной чувствительности к ритму значи «гррннн».

Начав подбираться к основной идее лекции, Гребе прибег к приему, которым пользовался, чтобы отбить у иных студентов мысль, будто они ему ровня.

Философ вспрыгнул на кресло, стал задними лапами на подлокотники и подпрыгнул снова, ухватившись передней лапой за люстру. В течение следующих минут он жестикулировал только пальцами задних лап, элегантно и нагло.

– «Хууууу», – продолжил философ со своей импровизированной и перевернутой вверх дном кафедры-маятника, – я, впрочем, сделал и иное предположение, именно, что вы страдаете чем-то совершенно противоположным и утратили то, что психосемиотики обозначают «тактильный ритм», а Фреге [148] обозначал как «Klangenfarben», «ритмоцвет». Иначе показывая, вы страдаете агнозией ритма, своего рода жестикуляторной аритмией. Вы следите, куда направляется моя задница «хууууу»?

Саймон в самом деле следил, как задница копрофилософа качается из стороны в сторону, и поэтому отзначил:

– Я весь внимание, доктор Гребе, мои глаза неотрывно следуют за ней.

– Отлично «гррррнннн». Итак, вы, несомненно, знаете, что жест не просто знак, в нем заключена самая ваша мордность; шимпанзе не просто формирует знаки – он сообщает сожестикулятнику о себе, и ритм здесь играет едва ли не ключевую роль. Вы же, насколько я понимаю, намерены сообщить мне, что в вашем сознании имеется совершенно другой, дополнительный жестикуляторный механизм, основанный на вокализациях, фонемах «хууууу».

– Именно так, доктор Гребе, именно так. Мы, люди, прекрасно вокализируем, но, конечно, с легкостью интерпретируем и жесты, ведь фактически человеческая жестикуляция состоит из отдельных знаков, просто, как правило, они выражаются звуками, а не жестами. Жестикуляция, понимаете ли, едина «грррр», а озаченные две семиотические системы просто дополняют друг друга.

Завершив эту экспрессивную последовательность знаков, Саймон уселся на персидский ковер, довольный тем, как элегантно складывал пальцы. Буснер тоже был весьма впечатлен и подполз поближе, чтобы почистить у Саймона в паху. Гребе, однако, был не из тех, кого легко сбить с толку. По-прежнему свисая с люстры, он спустил заднюю лапу между мордами сидящих.

– Но мне все же кажется, – нравоучительно показал он, – что сравнивать эти две системы абсолютно бессмысленно, вторая попросту неспособна конкурировать с первой. Если только вы не имеете в виду систему жестикуляции, в которой все жесты создает лишь один-единственный индивидуум и обменивается ими лишь сам с собой, – но такое, как показал Витгенштейн, невозможно. Могу я надеяться, что под этой вашей «речью», мистер Дайкс, вы не понимаете ничего подобного? [149]