— Хрен его знает, — дернул плечом ефрейтор. — Одни говорят — проходы к дворцу Дудаева щупать, другие — дороги к горам перекрывать, а я так думаю, что просто надо «духов» побольше замочить. Чтобы напугать всех этих черножопых. — Ефрейтор неожиданно повернулся на каблуках и в упор уставился на Володьку. — Ну, чего пялишься, зяма?

— Ничего, — Володька отвел взгляд.

— Весь, б…и, Новый год испортили, — с пьяной настойчивостью выругался ефрейтор. — У меня кореша были, ушли все позже, чем я. На неделю, на две. Миха Трактор, падло, даже на три. А я, веришь, в конце сентября ушел и до сих пор службу тяну. Пацаны на гражданке засмеют. Они там хань трескают, а я, блин, тут сапоги топчу. Вот ты, «зверек», как думаешь, чего нас сюда под самый Новый год загнали?

— Ну, может быть, надеются, что эти… — Володька поискал нужное слово, нашел и закончил: —… боевики сейчас не такие внимательные… Мы проходы в город прощупаем, чтобы потом, в случае чего, потерь поменьше…

— Ну, ты и валенок, земеля! — ефрейтор захохотал. — Чего ты думаешь, отцы-командиры — дураки, что ли? Прикинь, Новый год скоро. И солдаты, и офицерье — все домой хотят побыстрее. Нам бы черножопых перемочить да к празднику дембельнуться. Офицерью — к женам. Вам, «зверям», в войска. Командиры знают, что мы ради этого всех тут положим. Потому и на бухло хрен кладут, понял? Пьяному, мол, по хрену, в кого стрелять. Я вот где-то слыхал, что раньше даже перед боем, в смысле в Отечественную, водку давали. Тогда, мол, солдат ничего не боится. Всех косит. Вот наши и подгадали. Хотя ты-то — «зверек» необстрелянный, — ефрейтор еще раз окинул Володьку взглядом. — Дай-ка сюда автомат.

— Зачем? — насторожился Володька.

— Дай, дай, не ссы. Не украду.

Володька нехотя стащил с плеча «АКМ» и показал ефрейтору.

— А теперь смотри сюда, — ефрейтор стянул с плеча свой. — Во, видишь рожки? — к «АКМу» ефрейтора были пристегнуты одновременно два рожка, перевязанных синей изолентой. — Случись чего, зяма, я — раз, блин! — рожок переверну и опять готов к труду и обороне. А ты пока в своем сраном подсумке рыться будешь, тебя десять раз успеют мочкануть. Понял? Душманье — это тебе не наши хренососы в войсках. Они за две секунды успеют и жопу тебе порвать, и глотку перерезать. Понял? У меня кореш в Афгане служил. Рассказывал, что там душманье с нашими делало. Пацаны на гранатах рвались, лишь бы к «духам» живыми не попасть. На, держи. — Он порылся в кармане пятнистой куртки и вытащил моточек изоленты. — Скрути все свои магазины так же, как у меня. А то ведь, случись чего, нам с тобой рядышком воевать придется. Не хочу, чтобы меня под демобу из-за какого-то молодого грохнули.

Володька хотел было ответить на «молодого», но сдержался. Молодой, дембель — какая разница? Пуля не разбирает, кто перед ней. А насчет рожков — это ефрейтор верно сказал. И впрямь на перезарядку меньше времени уйдет. Он вытащил обоймы и принялся перетягивать их изолентой. Точно так же, как у «старшего наставника». Валетом.

— Да ты не торопись, земеля, — снисходительно-пьяно усмехнулся ефрейтор. — У тебя от волнения руки трясутся. А случится чего — держись рядом со мной. Вместе не пропадем.

Володька закончил перетягивать рожки и протянул остатки изоленты ефрейтору.

— Так-то лучше, — тот сгреб моточек с тонкой

Володькиной ладони огромной шершавой пятерней и сунул в карман. — Что, дрейфишь, земеля? — усмехнулся он.

— А ты? — серьезно спросил Володька.

— Я-то? — Ефрейтор усмехнулся криво и зло. — Я, братан, ничего не боюсь. Я боюсь, что нам сегодня ни одного «духа» не встретится. Чтобы его собственными руками к стенке поставить. Черноту ненавижу! Всю Россию под себя подгребли, суки! Баб наших трахают. На рынках, куда ни погляди, везде черножопые. И на улицах. И борзые, падлы, стали. Ельцин прав, пора их учить. Перестрелять всех к такой-то матери.

Володька вздохнул.

— Чего дышишь? — недобро осклабился ефрейтор. — Не нравится? Интеллигент, что ли? Вот вы, б…и, страну и просрали. Дерьмократы долбаные. Не живется спокойно вам. Все на работягах катаетесь, падлы. Не знаете, что такое работа. Деньги за не хрена делать получаете. Хаваете и пьете на наищ бабки. Моя бы воля, я бы вас всех перемочил. Легче б жилось.

Володька промолчал. Подобных рассуждений он наслушался достаточно. Во всяком случае, в учебке, похоже, не нашлось ни одного человека, который не счел бы необходимым сказать ему об интеллигентах и демократах, «просравших страну», пьющих кровь из всей России не хуже черных.,

Ефрейтор опять быстро посмотрел на темный город и добавил:

— Сначала всю черноту передавить, а потом и за вас приняться. — Он вновь посмотрел на Володьку и засмеялся. — .Да ладно, не ссы. Случись чего, я тебя не брошу. Своего братана-солдата всегда выручать надо. Это потом, на гражданке, если свидимся… Я вот жалею только, что в штурмовую группу не попал.

— В какую штурмовую группу? — не понял Володька.

— Да я тут слушал, как наш летха с каким-то майором разговаривал. Говорили, будто штурмовую группу будут создавать. Специально. Дворец Дудаева брать. Я даже думал добровольцем попроситься.

— Чего ж не попросился?

Володька отвернулся к городу и начал всматриваться в черные, клыкасто вонзавшиеся в ночи руины. Ему был неприятен этот разговор. Стоящий перед ним солдат-ефрейтор всерьез жаждал чужой крови. Он хотел убивать и убивать много, всех ради того, чтобы успеть домой к Новому году, ради «лучшей жизни без черноты», ради собственных ни на что не годных фантазий.

«Неужели и я стану таким же через год? — подумал Володька. — К дембелю?»

— Почему не попросился? — повторил он, скорее для себя, удивляясь сути вопроса.