До Володьки еще доносились отдельные крики, но были они далекими и слишком разрозненными. Никто уже и не помышлял о сопротивлении. Володька оглянулся. Наверное, те, кому все еще везло, прятались за подбитыми танками. Не требовалось много ума, чтобы, посмотрев на пылающий бронированный флот, плещущийся в огненной реке, понять: разведгруппы больше не существует. Десять единиц бронетехники, как выражался сержант в учебке, превратились в пылающие остовы некогда боевых машин.

Володька, петляя, побежал к дымящимся «Т-80». Ему казалось, что именно за ними начнется ничья земля. Полоса, в которой нет выстрелов и пламени. Полоса, на которой заканчивается это свинцово-огненное чистилище. Он не знал, что там, за почерневшими остовами танков, в ярком свете пожара скользят осторожные призрачные фигуры с «АКМами», выискивающие раненых и добивающие их выстрелами в упор. Эти одиночные выстрелы терялись в общей какофонии боя — засевшие в домах продолжали стрелять в горящие машины и распростертые на земле тела.

Бегущего Володьку заметили и принялись палить ему в спину, азартно, весело, с тыканьем и смехом. Он успел сделать еще пять или шесть шагов, прежде чем автоматная очередь достала его, хлестнув по рукам и спине, справа налево, на уровне груди. Пули прошили тело, отшвырнув Володьку к стене и заставив агонизирующе сжаться в комок. Он хотел было закричать, попросить о помощи, чтобы его услышали, спасли, вытащили отсюда, потому что он не мог сейчас умереть. Его ждали. Где-то далеко его ждали. Володька даже не успел вздохнуть. Обрушившаяся с неба чернота принесла облегчение и утопила в себе огонь и боль.

— Я думаю, гости простят нас, если мы их на минуту оставим. — Петр Иванович Щукин поднялся из-за богато сервированного стола. — Сами понимаете, праздник праздником, но у людей военных отдых никогда полным не бывает. — Он улыбнулся, извиняясь, и развел руками. — Мы с Лешей отлучимся на минуту.

— Так всегда, — притворно вздохнула Марго. — Знала бы, никогда бы за него замуж не вышла. В Новый год и то дела.

— Марго, Марго, — пробормотал Петр Иванович с легкой укоризной, наклонился и чмокнул жену в шею. — Я надеюсь, нашего гостя не смущает столь открытое проявление чувств? — Он улыбнулся Володе еще шире, по-дружески, как старому приятелю.

Владимир Андреевич Прибылов улыбнулся в ответ:

— Ничего, ничего, все в порядке.

— Мы сейчас вернемся.

Петр Иванович затопал вверх по лестнице, на второй этаж, и Саликов зашагал следом.

По телевизору четверо «нанайцев» распевали свой суперпопулярный шлягер с глубокомысленным текстом о шляпе, упавшей на пол.

Антонина Сергеевна, глядя на экран, покачала головой:

— Эти ребята такие душки. Обожаю их. А вот Леша современную музыку не любит совсем. В крайнем случае что-нибудь старое слушает. «Машину времени», например.

— Мужчины ничего не понимают в искусстве, — Маргарита Иннокентьевна махнула рукой. — Тонечка, ты же знаешь: военные — люди неромантичные. Им подавай субординацию, четкие планы. Все должно быть расписано на неделю и по минутам. В их внутренний мир искусство просто не умещается.

— Не скажите. — Прибылов замялся, не зная, как обращаться к Маргарите Иннокентьевне.

— Марго. Можно просто Марго, — улыбнулась женщина.

— Ага, хорошо, — возможно, еще сегодня днем Володя не позволил бы себе такой вольности, но сейчас, когда выпитая водочка приятно будоражила тело и туманила сознание, заволакивая его золотистой пургой, он перешел на «ты» без малейшего труда. — У нас в академии есть один парень, полковник, откуда-то с Дальнего Востока, так все знает, о чем ни спроси. Театрал завзятый. Как ни приедет в Москву, так обязательно на один-два спектакля сходит.

Антонина Сергеевна засмеялась:

— Хорошо иметь такого мужа. Не будешь чувствовать себя идиоткой в большой компании.

— Тонечка, не прибедняйся, — одернула ее Марго. — Твой Лешка и так в порядке. Бабы вон на него до сих пор оборачиваются. Да и поговорить умеет. Начитанный он у тебя.

— Ну-ка, голубушка, признайся-ка честно, не завидуешь ли ты мне?

— Еще как завидую! — Марго захохотала.

Оказавшись в кабинете, Петр Иванович плотно

прикрыл за собой дверь. Он мгновение постоял неподвижно, прислушиваясь к женскому смеху, доносящемуся из гостиной, а затем повернулся к Саликову:

— Присаживайся, Леша, присаживайся. Разговор есть.

— Это я уже понял.

Алексей Михайлович подошел к огромному, как летное поле, рабочему столу Щукина, сел в шикарное кожаное кресло и не мигая уставился на лампу под салатовым абажуром, озарявшую кабинет приятным мягким светом.

Петр Иванович обогнул стол и уселся на свое обычное место — в такое же кожаное кресло, только гораздо более старое и потертое. Оно заскрипело, но не трухляво и жалко, как развалина, а благородно, словно подчеркивая свою аристократичность. Петр Иванович хлопнул по обтянутому кожей мягкому подлокотнику крепкой ладонью и задумчиво произнес: