Эдико отвел скованного Вигилия в одну из деревянных башен, построенных на углах улиц, куда обыкновенно заключали преступников. Эти высокие башни с плоскими крышами, крепкими дверями и плотно закрывавшимися ставнями стояли на значительном расстоянии от других строений.

Отведя Вигилия, германец догнал остальных послов, которые шли, понурив головы и с трудом переставляя ноги.

Увидя его, Максимин остановился и с упреком сказал:

— Ты, германец, сегодня опозорил, втоптал в грязь нашу империю!

— Не я это сделал и не Аттила, а ваш император, — возразил тот, гордо выпрямившись.

— Да, — с досадой воскликнул Приск, — но я хорошо видел, с каким наслаждением ты все это рассказывал.

— И почему? — спросил Примут.

— Ведь ты не гунн! — с гневом заметил Ромул.

— И для чего увеличивать с таким усердием и без того уже безмерную гордость и сумасбродство гунна? — сказал Максимин.

— И откуда, — допытывался Приск, — эта непримиримая ненависть к нам? Мне кажется, что тебе, как германцу, Рим должен быть дороже…

— Чем гунны, хочешь ты сказать?.. Так думал и я когда-то, так думал и мой отец. Но сами римляне вывели меня из этого заблуждения уже давно и навсегда. Гунны грубы, дики, невежественны, — вы учены, утонченно образованы, но вы и лживы до мозга костей. Я испытал это на себе… То было двадцать лет тому назад. Небольшая область скиров стала недостаточной для постоянно увеличивавшегося населения. Король Дагомут собрал народное собрание, и народ решил, чтобы третья часть мужчин, юношей и мальчиков по жребию выселилась и искала счастия на иной земле.

— Жребий пал между прочим и на наш род, благороднейший после королевского. По воле Вотана, мы должны были переселиться. Нас у отца было пятеро, способных носить оружие. Я, младший, только что получил меч из рук короля… Вместе с нашими сородичами, приближенными и вольноотпущенными мы двинулись вниз по Дунаю. Мундцукк, отец Аттилы, приглашал нас к себе на службу за очень большое вознаграждение: храбрость скиров и геройство отца моего — Эдигера всем были хорошо известны. Но отец отвечал: «Мы наняты императором Византии, хотя и за небольшое жалованье. Но лучше я буду служить римлянам только из чести, нежели гуннам за груды золота». Император поселил нас во Фракии. Здесь мы сражались много лет подряд за Византию против гуннов, против Мундцукка.

— Я знаю, — подтвердил Максимин, — вы сражались с неизменной верностью и громкой славой.

— Ты это знаешь, патриций, а знаешь ли ты, какова была благодарность? Несколько лет спустя пришли новые выходцы с востока — роксаланы. Мы продолжали верно и неустрашимо сражаться и против этих новых врагов… Но что же император? Он сообразил, что роксаланы многочисленнее нас и потому предал нас им. Раз ночью римляне и роксаланы под предводительством императорских полководцев неожиданно напали на нас. Одни были перебиты ими безоружные, не успевшие даже проснуться, другие были захвачены в плен и проданы в рабство на рынке в Византии. Земля, возделанная нами, и наше имущество были отданы роксаланам… В эту кровавую ночь пали два моих брата, двое других были уведены в плен. Отец, получивший рану, вместе со мной и немногими из приближенных спасся в соседнем лесу, в родопских горах. Там мы попали в руки гуннов, принадлежавших к той самой орде, с которой мы, состояли на службе у Византии, боролись не на живот, а на смерть. Нас привели к Мундцукку. Казалось, пробил наш последний час. Но гунн сказал: «Несчастие храбрых для нас священно. Вот вы испытали верность римлянина, — теперь испытайте дикость гунна». — Он велел развязать нас, он угостил нас вином и накормил, он сам перевязал рану моему отцу, который в схватках не мало истребил его лучших наездников… С тех пор мы служили гуннам и никогда в этом не раскаивались. Но мой отец, пораженный римской стрелой, перед смертью заставил меня поклясться на мече, — вслух поклясться в том, в чем про себя я давно уже поклялся, — что пока я жив, буду ненавидеть Византию и Рим и изо всех сил вредить им, что эту клятву буду передавать из рода в род, сыновьям и внукам. Я это ему обещал и исполнил.

— Неужели? — после продолжительного молчания сказал Максимин, задумчиво качая головой. — Даже сыновьям и внукам! А есть ли у тебя сын?

— Да!

— И ты воспитываешь его в ненависти к Риму! И ты заставил его поклясться?

— Конечно, римлянин, — раздался возле него чей-то звонкий голос.

Стройный красивый мальчик лет пятнадцати, который до сих пор неслышно пробирался за Эдико, выбежал вперед, обнял Эдико и исчез опять.

— Это?..

— Мой сын — Одоакр. Как только он порос, я заставил его поклясться. И он сдержит клятву.

В тот же день, поздно вечером, поужинав окончив все приготовления к назначенному на следующий день отъезду, друзья вышли из дому и расположились у дверей, на скамьях, вынесенных рабами.

На душе у них было мрачно, как мрачна была знойная летняя ночь.

Вблизи, на углу широкой улицы горел сторожевой костер, у которого отдыхало несколько человек гуннских воинов, готовившихся сменить караул у западных ворот лагеря.

Максимин сидел, опустив голову на грудь, и тихо вздыхал.

— Тебе тяжело, мой благородный друг? — спросил оратор, с участием взяв его за руку.

— Я уничтожен. Что может быть хуже такого позора? Выслушивать то, что говорил гунн, и не мочь ни слова сказать в оправдание… Как можно после этого жить?..

— Рим и весь мир погибли! — заметил мрачно Примут.

— Кто спасет их от гуннов? — вздыхал Ромул…

— Германцы! готы! франки! — вдруг среди всеобщей тишины раздались громкие крики, откуда-то гулко доносившиеся по воздуху.

— Кто идет? — воскликнули гуннские воины, вскочив на ноги и направляя копья в ту сторону, откуда слышались крики.