Вигилий, затаив дыхание, жадно следил за каждым словом Эдико. Безумец, — скрежетал он зубами. — Что с ним?.. Но, может быть, он просто хитрит притворяясь здесь моим врагом и противником.

— Он говорил между прочим, — продолжал германец, — и это была чистейшая ложь, будто я хвалил жителей Византии и называл их счастливыми за то, что они богаты и ведут роскошный образ жизни…

— К чему это он клонит? — недоумевал Вигилий, чувствуя все большую робость.

— Тогда Хрисафий сказал: «Ты можешь, Эдико, иметь точно такой же дом с золотой крышей и купаться в золоте. Стоит тебе только захотеть». — Я изумился. — «Стоит тебе только покинуть царство гуннов, — продолжал он, — и переселиться к нам»…

— Он обо мне ничего не говорил. Значит, можно быть покойным, — подумал Вигилий.

— От удивления я не мог сказать ни слова. Тогда… — вдруг он повернулся к Вигилию и, указывая на него пальцем, с гневом воскликнул, — тогда в разговор вмешался вот этот самый Вигилий…

— Он помешался! — в ужасе, не помня себя, воскликнул Вигилий, бросившись вперед. Холодный пот выступил у него на лбу. Он дважды повернулся на месте, затем, обернувшись спиной к Эдико, закутался с головой в плащ и бросился было к дверям. Но восемь сильных рук схватили его за плечи и вернули на прежнее место. Колени его подгибались, и если бы гунны его не держали, он наверно упал бы на пол. Дрожа в смертельном страхе, должен был он слово за слово выслушать — перед лицом грозного Аттилы — весь рассказ Эдико до конца.

— Ты имеешь свободный доступ, — спрашивал меня Вигилий, — к самому Аттиле в его палатку на охоте и во время путешествий и в его опочивальню в лагере?

— Я сказал, что управляю Пэонией, но что когда свободен от занятий по управлению или не имею никаких поручений от моего господина, то нахожусь при нем и поочередно с другими приближенными разделяю честь держать стражу в его палатке или в его опочивальне у его изголовья, охраняя его сон и подавая ему вечером и утром чистую воду для питья.

— О ты, счастливый человек! — прошептал тогда евнух своим противным, тоненьким голоском. — Какого благополучия можешь ты достигнуть, если только сумеешь помолчать и если у тебя есть хоть немного мужества. Я… я сам помогу тебе достичь и богатства и славы, только об этом нужно поговорить на досуге, а я спешу теперь во дворец. Сегодня вечером приходи ко мне сюда ужинать, но один, без свиты.

— Я только догадывался, но не мог еще угадать вполне мыслей несчастного… Я дал обещание придти. Он сделал знак рукой, и Вигилий вывел меня за руку вон, сам же остался у него… Вечером, когда я явился к ужину, нашел у евнуха только одного еще гостя — Вигилия.

При этом слове Вигилий, несмотря на то, что его держали гунны, грохнулся на пол. Гунны довольно грубо подхватили его и подсунули под него скамейку. Стоять он более не мог. Он сидел, прислонившись к столбу, окруженный гуннами.

В крайнем смущении слушали остальные послы рассказ Эдико. А он между тем продолжал:

— После того как рабы убрали кушанья и посуду, Вигилий запер за ними двери, убедившись предварительно, что и в передней никого не осталось. Тогда они взяли с меня клятву, что я сохраню в тайне то, что они мне предложат даже в том случае, если бы я и не согласился на их предложение. Я поклялся, потому что мне хотелось, конечно, узнать их тайну.

— Так-то ты, несчастный германец, держишь свою клятву, — в отчаянии, не помня себя, воскликнул Вигилий.

— Я не нарушаю клятвы, — сказал Эдико, не удостаивая взглядом противника, — я поклялся молчать во имя моего блаженства в сонме святых на небесах. Но я вовсе на такое блаженство не надеюсь, а думаю отправиться в валгаллу к Вотану… Я поклялся. Тогда первый советник императора вдруг сказал мне прямо в лицо: «Умертви Аттилу»…

Вопли и крики ужаса и негодования были ответом на эти слова.

— «Умертви Аттилу, беги к нам и будь первым после меня по могуществу и богатству». — Хорошо еще, что я, по византийскому обычаю, оставил свое оружие при входе. Иначе, пожалуй, в сердцах я убил бы тут же, на месте обоих негодяев. Я только вскочил с мягких подушек и… хотел было убежать… Но вдруг встала предо мною кровавая тень моего дорогого отца… — Эдико остановился, глубоко взволнованный, а затем, немного оправясь, продолжал: — Да, тень моего отца, и я вспомнил о той тяжкой клятве, которой когда-то поклялся… Ты знаешь эту клятву, о господин?

Аттила утвердительно кивнул головой.

— И стал побуждать меня отец, говоря: «Исполни теперь то, в чем ты поклялся. Никогда не представится тебе более удобного случая. Покажи всему свету этот позорный поступок императора — это покушение на убийство».

Безмолвно, оцепенев от ужаса, стояли друг возле друга послы.

— Это — невозможно, — запинаясь проговорил Максимин.

— Ты увидишь, что все это так, — продолжал спокойно Эдико.

— У Хрисафия все возможно, — гневно прошептал Приск на ухо сенатору.