Примостившись на полу, рядом с шезлонгом, в котором она сидела, он подтянул к себе одно колено, обхватил его руками и снова еще пристальнее вгляделся в нее. Слегка покачивая головой, словно сам удивлялся тому, что видел.

— Я раньше всегда хотел, чтобы у меня была, что называется, добропорядочная жена. Ничего другого я себе и представить не мог. Чтобы она скромно сидела, держа в руках иголку с ниткой и поставив обе ноги на пол. И, когда я к ней обращался, поднимала бы склоненную над шитьем голову и отвечала бы «да» и «нет». Но теперь не хочу. Теперь я хочу, чтобы у меня была такая жена, как ты. С оставшимися со вчерашнего дня следами румян на щеках. С нагло высовывающимся из-под халата согнутым коленом. С сигарой в руке. Такая жена, которая в самые интимные минуты дразнит и распаляет мужа и подшучивает над ним, а не замирает блаженно в его объятиях. — Он беспомощно покачал головой. — Бонни, Бонни, что ты со мной делаешь? Я знаю, что тебе положено быть такой, как все, такой, как другие, но мне никого другого не нужно. Я забыл, что есть другие. Мне нужна только ты, именно такая, какая ты есть: дурная и бессердечная, только ты.

Снова зазвенел ее померкший было серебристый смех, падая вниз потоком фальшивых монет.

— Ах, Лу, до чего ты доверчив. Разных женщин не бывает, и никогда не было, и не будет. Все женщины одинаковы, и все мужчины — тоже… и ни те, ни другие ничего хорошего из себя не представляют. — Когда она с горечью произносила последние слова, веселость ее улетучилась, а в глазах появилась усталая печаль. — Ах, Лу, — повторила она, — какой же ты… неискушенный.

— Ты уверена, что правильно выразилась?

— Я бы даже сказала — целомудренный.

— Целомудренный? — криво улыбаясь, переспросил он.

— Целомудрие женщины — словно снег у горячей печи; он тает от первого прикосновения. Но у целомудренного мужчины может быть хоть десяток жен, и он все равно сохранит свое целомудрие. И ничего не поймет.

Он содрогнулся, как в лихорадке.

— Я знаю, что ты меня сводишь с ума. Это я, по крайней мере, понял.

Она упала лицом вверх на диван и, словно барахтаясь в роскоши, свесила голову через край и устремила глаза в потолок. В жадном упоении подняла вверх широко расставленные руки. Ее голос прозвучал как страстное заклинание.

— Лу, купи мне новое платье. Из белого атласа и шантильских кружев. Лу, купи мне на палец огромный изумруд, а в уши — алмазные капли. Вывези меня в экипаже в какой-нибудь шикарный ночной ресторан, где подают омаров. Я хочу смотреть на пылающие люстры сквозь пенистое вино. Я хочу ощущать, как щекочет мне горло шампанское. Я хочу слушать неистовый плач цыганских скрипок. Я хочу жить, жить, жить! Время летит так быстро, другого раза не будет…

Тут ее страх перед неведомым, неверие, что Провидение позаботится о ней, реши она слепо отдать себя в его руки — ибо именно этим, а не чем иным, объяснялась ее неуемная жажда жизни, — передались ему, разжигая желание бросить вызов судьбе, и он быстро наклонился к ней, нашел губами ее губы и успокоил этот отчаянный порыв…

Пока она, наконец, вздохнув, не проговорила:

— Нет, никуда не надо ехать… Ты здесь, со мной… Здесь с нами и музыка, и шампанское… Все здесь… Что еще искать?..

И ее руки упали, поймав его в ловушку сомкнувшихся объятий.

Вскоре, покинув свой номер в гостинице, они сняли дом. Целый двухэтажный дом в свое полное распоряжение.

Она сама предложила это сделать. И сама наняла агента и вместе с ним ездила смотреть несколько предложенных им вариантов, и сама сделала окончательный выбор. Она остановила его на «элегантном» (ее собственное слово), хотя и довольно лубочного вида доме в одном из тихих жилых кварталов, окруженном деревьями. Ему оставалось лишь подписать все необходимые бумаги, что он и сделал в ответ на ее заискивающую улыбку с видом человека, балующего капризного ребенка. Подозревающего, что это лишь минутная прихоть, которая ей завтра же надоест, но в которой сегодня он ей не в силах был отказать.

Она, казалось, удовлетворила свою глубинную, давно поселившуюся в ее сердце потребность: в своем собственном доме, который являлся бы не просто символом большого богатства, а символом официального благосостояния, воплощением стабильности, принадлежности к определенной касте. Наверное, ее система ценностей строилась таким образом: одежду, драгоценности и развлечения можно получить и от поклонника; поклонника же, если предпринять определенные усилия, можно превратить даже в законного мужа; но собственный дом означает, что ты и в самом деле достигла вершины социального благополучия, и в самом деле стала важной дамой. Или (необходимо оговориться) воображать себя таковой.

— Так гораздо солиднее, — сказала она. И, задумчиво вздохнув, добавила: — Теперь я по-настоящему чувствую себя замужней женщиной.

Он снисходительно рассмеялся:

— А кем же вы до этого себя чувствовали, мадам?

— Ах, мужчине этого никогда не понять! — воскликнула она с ноткой игривого возмущения в голосе.

Да так оно и было, ибо ими двигали разные инстинкты.

Даже когда он, уже после того, как сделка состоялась, попытался, поддразнивая ее, указать на некоторые неудобства, она не приняла его доводов.

— Но кто же будет для нас готовить? К тому же необходимо вести хозяйство.

— Ты берешь на себя слишком много забот.

Она вскинула руки:

— Что ж, найму слуг, как это делают другие дамы, у кого есть собственный дом. Предоставь это мне.

Появившаяся у них негритянка пробыла в доме пять дней. Затем она была заподозрена в пропаже какой-то безделушки. А потом, после бурной сцены увольнения, в течение пятнадцати минут бушевавшей в прихожей, Бонни пришла к нему и призналась, что обнаружила потерянную вещицу, которую сама же засунула в такое место, о котором совсем забыла.