— Нет, не понимаешь. Я стараюсь уберечь тебя от неприятностей. Августа уже что-то заподозрила, и, если ты снова появишься, я не могу поручиться за ее благоразумие.

— Августа меня терпеть не может, верно? — спросил Дюран с отстраненным любопытством, как будто не в состоянии был найти этому объяснение.

Жарден промолчал, подтверждая сказанное.

Он махнул рукой в сторону саквояжа, возвращаясь к его содержимому.

— Я передаю тебе эти деньги с одним условием, Лу. Прошу его выполнить ради твоего же блага.

— С каким условием?

— Никому не отдавай эти деньги, как бы близок тебе этот человек ни был. Держи их при себе. Не выпускай из рук.

Дюран рассмеялся невеселым смехом:

— Кому же я их доверю? Само положение, в котором я нахожусь, не позволяет мне…

Жарден, подчеркивая каждое слово, повторил:

— Я сказал, как бы близок тебе этот человек ни был.

Дюран с минуту не спускал с него тяжелого, исподлобья, взгляда.

— Ничего не скажешь, угораздило же нас, — наконец с горечью проговорил он. — Августа терпеть не может меня, а ты — мою жену.

— Твою жену, — бесстрастным эхом откликнулся Жарден.

Дюран стиснул кулаки.

— Я сказал, мою жену.

— Давай не будем ссориться, Лу. Дай мне слово.

— Слово убийцы?

— Слово человека, который был моим лучшим другом. Слово человека, который был Луи Дюраном, — отчеканил Жарден. — Мне этого достаточно.

— Хорошо, даю тебе слово.

Жарден передал ему саквояж.

— Мне пора идти.

Теперь между ними возникло напряжение. Жарден протянул ему на прощанье руку. Дюран увидел ее, но взял не сразу. Когда же их рукопожатие состоялось, в нем скорее выразилась дань былой дружбе, чем сохранившаяся искренняя привязанность.

— Возможно, мы прощаемся в последний раз, Лу. Вряд ли мы еще когда-нибудь увидимся.

Дюран хмуро опустил глаза.

— Тогда давай не будем затягивать. Желаю удачи. И спасибо за то, что ты когда-то был моим другом.

— Я и теперь им остался, Лу.

— Но я уже не тот человек, чьим другом ты был.

Их руки разъединились, рукопожатие распалось.

Жарден направился к двери.

— Ты, конечно, знаешь, как бы я поступил, будь я на твоем месте? Пошел бы в полицию, сдался, и разом бы со всем покончил.

— В том числе с жизнью, — мрачно откликнулся Дюран.

— Да, пускай даже с жизнью, это лучше, чем та ложь, в которой тебе предстоит погрязнуть. Тебе еще можно помочь, Лу. А так тебе уже никто не поможет. Будь я на твоем месте…

— Ты не можешь быть на моем месте, — оборвал его Дюран. — Начнем с того, что ты на нем никогда не оказался бы. Ты не тот человек, с которым такое может случиться. Ты отталкиваешь подобные события. Я же их притягиваю. Со мной это произошло. Со мной, а ни с кем другим. Так что я сам должен с этим справиться. Сам — как могу и как умею.

— Да, боюсь, что так, — печально согласился Жарден. — Никто не может прожить жизнь за другого.

— Открыв дверь, он с меланхоличным любопытством воззрился на ее торец, словно никогда ничего подобного раньше не видел. Он даже, проходя мимо, провел по нему рукой, чтобы пощупать, что это такое.

На прощанье он произнес:

— Береги себя, Лу.

— Кто же, кроме меня, это сделает? — откликнулся Дюран из глубины своего одиночества. — Кто в целом мире обо мне позаботится?

Он вздохнул свободно только тогда, когда поезд тронулся с места, и без опаски выглянул в окно, только когда последние городские окраины остались позади и начались пустынные песчаные равнины. Когда-то этот город был для него самым любимым в целом мире.

Поезд полз медленно, как неуклюжая гусеница, останавливаясь у каждого перекрестка, чтобы заправиться водой, или так, по крайней мере, ему казалось, и добрался до пункта назначения, когда было уже далеко за полночь. Станция была пустынна, не горело ни огонька; экипажа он тоже не нашел, и ему пришлось пешком возвращаться в гостиницу с саквояжем в руках под покровом ночного неба и насмешливым блеском звезд.

И хотя не мысль застать ее врасплох на месте преступления заставила его вернуться на полночи раньше, чем он предполагал, но когда он понял, к какому роковому открытию может привести это неожиданное возвращение, то замедлил шаг, а вскоре и вовсе остановился. К этому времени он успел дойти до гостиницы и подняться на этаж, и теперь, стоя перед дверью в их номер, не осмеливался достать ключ и отпереть замок. Боялся того, что он мог обнаружить. Не обычной, банальной измены, а измены особого рода, только ей присущей. Он не столько боялся застать ее в чужих объятиях, сколько боялся вообще не застать. Обнаружить, что в его отсутствие она сбежала, скрылась, как это уже было однажды.