Но Арман был встревожен. Анна восстановила свое здоровье и красоту, но стала грустной. Она пыталась рассеять его беспокойство: — Я вовсе не принимаю этого близко к сердцу. Это ведь еще не ребенок, просто комочек живых клеток. О чем же тут горевать?

Но он знал, что она ощущает потерю. И он тоже — не потерю ребенка, а потерю жизнерадостности Анны. С конца 1942 года, когда она переехала к нему в Париж, ее живой нрав как-то потускнел, и очень редко ее взгляд, устремленный на Армана, сиял прежней ликующей радостью. Ее весна отшумела, и Арман винил в этом себя. Он сорвал дикую розу, без которой не мог жить, и она поблекла.

Анна видела тревогу Армана и старалась отвлечь его. Она приглашала гостей, выезжала с Арманом в оперу и драматический театр, отправляла Жоржа из дома на воскресенье, и они наслаждались, непринужденно разгуливая весь день по пустой квартире в пижамах, завтракая и обедая в постели. Не сказав Арману, Анна в сентябре перестала принимать контрацептивы и в марте 1944 года снова забеременела. Она переждала тот срок, когда потеряла первого ребенка, и только тогда сказала Арману, что будет рожать в октябре.

Он был в восторге и заявил, что будет сидеть дома и заботиться об Анне.

— Чепуха. Я бы себя чувствовала нелепо. И что тогда будет с твоим делом? Дети рождаются постоянно, но никто из-за этого не закрывает магазинов.

— Мерсье заменит меня на фабрике, а в магазин-салон я найму кого-нибудь…

— И потеряешь покупательниц. Они ходят ради твоих прекрасных глаз, мой зайчик, а не ради твоих прекрасных духов. Но мы заговорились. Тебе сегодня надо быть на фабрике, и ты уже опоздал.

Он взял с подноса чашку и выпил глоток холодного кофе.

— Мы назовем его Клод. Это имя моего прадедушки.

— Кого?

— Его. — Арман погладил плоский живот Анны.

— А если это девочка?

— Невозможно! — Он подумал и сказал вопросительно: — Клодина?

— Твои идеи ужасны. Иди же на работу.

Арман, как всегда, ехал на фабрику в метро, улыбаясь своим мыслям.

На фабрике был очередной прорыв. Хронический кризис производства был неминуем. Несмотря на то что немцы всегда предоставляли фирме «Жолонэй» приоритет, фабрика постоянно простаивала из-за дефицита сырья. Сегодня недоставало бергамота — сырья для фруктовой ноты в составе духов «Грация», воплотивших, по мысли Армана, лето ожидания им Анны, воспоминание о Грасе, об ароматах маленького сада, где они обедали, о начале их любви. Арману казалось, что в духах «Грация» он уловил лишь слабый отзвук ароматов лета своей любви, но пробная партия имела успех на выставке-продаже, и фабрика получила заказы.

Мерсье сообщил Арману, что заказанная партия бергамота так и не поступила: — Сегодня 6 июня. Срок прошел уже две недели назад.

— Я подумаю, что можно предпринять, — сказал Арман, проходя в свою контору. — А что, если заказанный груз не придет? — Он сел за письменный стол и уставился на свои руки, словно именно там мог найти ответ.

На фабрике послышался шум. Арман встал из-за стола, чтобы выяснить в чем дело, и на пороге столкнулся с Мерсье. «Может быть, привезли бергамот», — подумал он, глядя на сияющее лицо своего помощника.

— Они высадились! Союзники высадились в Нормандии!

Отовсюду бежали рабочие, повторяли друг другу известие, обменивались рукопожатиями, поздравляли друг друга. Вдруг они замолчали, и высокий голос запел «Марсельезу».

— Заканчивайте на сегодня работу! — объявил Арман. — Празднуйте дома со своими женами.

Когда он выходил с фабрики, сердце его сжималось от страха.

Уже несколько месяцев он получал предупреждения и письма с угрозами. «Коллаборационист, твои дни сочтены!» Сообщали, что его имя занесено в списки пособников немцев, составленные французским Сопротивлением. «Там видно будет, как мы накажем предателя». В остальных письмах были бранные слова и пожелания собачьей смерти.

Он сжигал их, не показывая Анне. Она знала, что он работает на немцев, но считала, что он поступает правильно, сохраняя любимое дело и обеспечивая работой сотни французов. Она была уверена, что он всей душой предан своему делу, и ликвидация «Парфюмерии Жолонэй» была бы для него тяжелейшим ударом. Но она уже догадалась о письмах, и они начали обсуждать, не следует ли им покинуть Париж для безопасности ребенка. Пока такие разговоры не приводили к немедленному решению.

— Это пишут полоумные, — заявлял Арман.

— Безумцы опасны, — возражала она, но заканчивала со смешком: — Не будем мы от них удирать, пока я не закончу вязать покрывальце.

Анна начала вязать кружевное покрывало на детское одеяло; раньше она никогда не вязала, и дело двигалось очень медленно.

Когда 6 июня он вернулся с фабрики, Анна стояла у дверей, ожидая его; она кинулась ему на шею с криком: — Уедем, Арман, не то будет поздно!

Он повел ее в гостиную и налил две рюмки коньяку. — Если мы сбежим именно сейчас, — сказал он медленно, обдумывая свою мысль, — то все уверятся, что у меня есть проступки, которые я хочу скрыть.