С этими остужающими словами он вытолкнул мистера Райда из комнаты и захлопнул за ним дверь.

— Глупый петушок, — заметил майор, вернувшись обратно в комнату. Увидев, что Фанни отнюдь не склонна превратить все в шутку, а, напротив, чрезвычайно расстроена и взволнована, он быстро направился к ней, озабоченно воскликнув: — Вы не должны принимать это так близко к сердцу. Дьявольщина! Жаль, что я его не спустил с лестницы!

Фанни попыталась овладеть собой, но не успевала она утереть слезы со щек, как на глаза ее наворачивались новые. Ее расстроила не только непристойность этой сцены, но и ее непривычность. Она вся дрожала и была смертельно бледна.

— Как он мог? Как он мог так оскорбить меня? — рыдала она.

— Это очень нехорошо с его стороны, но он не имел намерения вас оскорбить — разуверял ее майор. — Конечно, он заслуживает порки за свое нахальство, но это всего лишь глупая мальчишеская влюбленность.

— Ах, но как же я должна была себя вести, что он решил, что такие ужасные любовные излияния будут мне приятны? — плакала Фанни. — Я еще и года не вдовею, а это… я и не думала… мне и в голову не приходило…

— Ну конечно же нет, — успокоительно проговорил майор, опускаясь на одно колено точно на том же месте, где только что был мистер Райд, и нежно сжимая пальчики вдовы. — Ваше поведение было безупречным. Не надо!.. Я не могу видеть вас такой несчастной, ми… леди Спенборо!

— Я прошу у вас прощения — это ужасно глупо! — с трудом проговорила Фанни, делая героические усилия, чтобы перестать плакать, но сумев только сделать свои рыдания сдавленными. — Я не знала, как его остановить, а он все целовал мне руки и говорил такие вещи, и так меня напугал. Право, мне очень стыдно, что я так глупо себя веду. Я т-так б-благодарна вам за т-то, что вы его отослали! Н-не знаю, что бы я д-делала, если бы в-вы не п-пришли, потому что… Ах, майор Киркби, он меня прямо обнял! Мне так стыдно, но право же, я никогда его не поощряла, ничуть!

В этот момент майор, перещеголяв мистера Райда, обхватил обеими руками съежившуюся в кресле фигурку, нежно прижал к себе и невольно проговорил:

— Фанни, Фанни! Ну же, милая моя, не надо! Не плачьте! Я позабочусь, чтобы этот щенок больше к вам не приблизился! Теперь уже нечего бояться!

Оба не могли бы сказать определенно, как именно это случилось. Обиженная и расстроенная Фанни, обнаружив подле себя уютное плечо, инстинктивно прижалась к нему, и в следующее мгновение оказалась заключенной в объятия гораздо более тревожащие, чем те, которым ее подверг неудачливый мистер Райд. Однако неуместность их ей не вспомнилась. Сердце ее затрепетало и так долго скрываемые ею чувства вырвались наружу. Она неосознанно прильнула к майору и приподняла лицо навстречу его поцелую.

Долгое мгновение они не двигались, а потом, словно сознание реальности вернулось к ним обоим одновременно, Фанни резко шевельнулась, высвобождаясь, а майор опустил руки и вскочил на ноги, воскликнув:

— Фанни! О Боже мой, Боже мой, что я сделал?

Они смотрели друг на друга, смертельно побледнев, на лицах их был написан ужас.

— О, леди Спенборо!.. Я умолю вас простить меня! — запинаясь проговорил майор. — О, Фанни!.. Я не хотел… О, дорогая моя, что же нам теперь делать?

Кровь бросилась ей в лицо, но глаза засияли таким нежным светом, что он не удержался и вновь бросился обнимать ее. Но она произнесла сдавленным голосом:

— Вы лишь попытались утешить меня. Я знаю, вы не собирались…

— Фанни, Фанни! Не говорите этого! Это просто выше нас, — прервал он очаровательную хозяйку и направился к окну, как будто боялся взглянуть на нее. — Что за дурак я был!

Такая горечь, такая мука зазвучали в его голосе, что она сморщилась и склонила голову, чтобы скрыть вновь навернувшиеся слезы. Наступило долгое молчание. Фанни украдкой вытерла глаза и слабым голосом произнесла:

— Это моя вина. Вы должны забыть — я была такой глупой. Мне теперь все равно. Я знаю, вы не хотели…

— Мне кажется, вы любили меня с тех пор, как только я вас увидел. А я… О слепец! А я ведь тоже любил вас…

— О нет, нет! Гектор, подумайте, что вы говорите! Вы любите Серену! Вы любили ее все эти годы!

— Я любил мечту. Это была болезненная, сентиментальная мечта, которую мог себе придумать только совершенно больной человек. Видение, которому я поклонялся, — это не Серена. Она всегда была совершенно иной!

— Да, непохожей на вашу мечту, но значительно лучше ее, — поспешила она заверить.

— Да, значительно лучше. Серена — великолепное создание! Я восхищаюсь ей, отдаю ей должное, считаю ее самой красивой женщиной, которую я когда-либо встречал в своей жизни!.. Но я не люблю ее!

Растерянная Фанни прижала руки к вискам:

— Что вы говорите? О нет, это невозможно! Это совершенно невозможно!

— Вы считаете, что я сумасшедший? — спросил майор, отходя от окна. — Как же мне заставить вас понять меня? — Он опустился перед ней на колени и склонил голову. — Это было не сумасшествие, это было сумасбродство. О, когда я впервые с ней познакомился, то влюбился в нее по уши. Наверное, на меня было столь же смешно смотреть, как на этого несчастного мальчишку, который все время следует за вами сейчас. Разлученный с ней, я вернулся в свой полк, в Испанию, и месяцами не видел иных женщин, кроме местных крестьян, — что могло стереть из моей памяти образ Серены? Мне было достаточно помнить о ней, но, безрассудный, я накладывал на ее образ все новые и новые слои краски. Я не сумел изменить лицо Серены, но исказил ее сущность. Вероятно, я никогда и не знал ее как следует. — Он взглянул вверх, губы его исказила улыбка отчаяния. — Вам никогда не клали в больной зуб опий, Фанни? Этого достаточно, чтобы поверить в реальность своих мечтаний. Этот опий и был для меня образом Серены. Затем я встретил ее снова. — Киркби сделал паузу, застонал. — Лицо ее, еще более милое, чем я его помнил… Ее улыбающиеся глаза, мелодичный голос, очарование — все именно такое, каким я это хранил в памяти. Я снова был влюблен, но продолжал лелеять свои безумные мечты. Женщина под этой любимой мною оболочкой была мне незнакома. Мое воображение одарило ее совсем иными качествами, совсем иными наклонностями: у меня и у Серены едва ли нашлась одна общая мысль, а наши вкусы! — Он оборвал себя на полуслове и горько рассмеялся. — Да вы и так прекрасно знаете, насколько различны наши вкусы.