— В Бате! — воскликнул Жерар, и лицо его осветилось радостью.

— Да, в Бате. Но вы, мой дорогой Жерар, не поедете туда. Когда вы покинете этот дом, то вернетесь в Лондон или в Скарборо, если хотите: мне все равно.

— Ну уж нет! — возразил Жерар. — Не в вашей власти вынудить меня! Вы мне рассказали, где находится Эмили, и теперь я найду ее. Она должна сказать мне сама, что переменила объект своей страсти, что счастлива благодаря своей помолвке — только тогда я поверю в это. Я говорю вам это, потому что не желаю обманывать вас. Вы теперь не можете сказать, что я не предупреждал вас о своем намерении.

— Хватит, вы мне надоели! — сказал Ротерхэм, отбрасывая назад кресло и неожиданно поднимаясь на ноги. — Петушитесь, петушитесь, пока у меня хватает терпения. Когда же оно лопнет, вы будете ползать на коленях. Под всем этим фанфаронством так много страха, что достаточно одного моего взгляда — и вы съежитесь от испуга! — Он отрывисто расхохотался. — Вы не станете подчиняться моим приказам?! Хотел бы я посмотреть, как это будет происходить. Вы не устоите на ногах, если я устрою вам нагоняй!

Он замолчал и смерил пренебрежительным взглядом своего подопечного. Жерар был бел, как полотно своей рубашки, слегка дрожал и отрывисто дышал, но его горящие глаза не отрывались от лица Ротерхэма, руки судорожно сжимались, он прошептал:

— Я бы хотел убить вас!

— Не сомневаюсь. Вам, вероятно, хочется меня ударить, не так ли? Интересно, станете вы героически сопротивляться? Если хотите, можете здесь заночевать, но завтра уезжайте, откуда приехали.

— Да я ни за какие блага мира не останусь под одной крышей с вами, — выдохнул Жерар.

— Жерар, я сказал — хватит испытывать меня!

— Я покидаю Клейкросс сейчас же! — сказал, словно сплюнул, Жерар и направился к двери.

— Постойте! Мне кажется, вы о чем-то забыли! Ну же! — Жерар остановился и поглядел через плечо. — Вы сказали, что карманы ваши опустели после того, как промчались через всю страну. Как много я вам должен?

Жерар замер в нерешительности. Отвергнуть это предложение было бы очень эффектно и, пожалуй, он хотел бы сделать подобный жест; с другой стороны, ему предстояло оплатить дорожные расходы, да еще целый месяц впереди, прежде чем он получит деньги за следующий квартал. Драматическое восприятие ситуации стало ослабевать, и юноша произнес достаточно веселым тоном:

— О, я будут вам очень признателен, кузен, если вы одолжите мне фунтов пятьдесят.

— Неужели? А что же я вам тогда пошлю в следующем квартале?

— Можете не беспокоиться, я не попрошу у вас ни пенни вперед! — сказал Жерар торжественно.

— Да вы и не осмелитесь, разве не так? — сказал Ротерхэм, открывая секретер, стоявший в конце комнаты, и вынимая из него шкатулку. — Вам придется обратиться к своей матери. Ну ладно, раз уж частично моя вина, что вы оказались в стесненных финансовых обстоятельствах, я одолжу вам фунтов пятьдесят. Ну а когда в следующий раз вы пожелаете меня выбранить — сделайте это в письменном виде.

— Если вы отказываетесь мне дать вперед мои же собственные деньги, я приму ваши лишь в долг, — заявил Жерар. — Я все верну, как только достигну совершеннолетия.

— Как вам будет угодно, — пожал плечами Ротерхэм, открывая шкатулку с деньгами.

— Я оставлю вам расписку.

— Обязательно. Ручка у меня на столе.

Жерар бросил в его сторону взгляд, полный презрения, вытащил из ящика первый попавшийся лист бумаги и дрожащей рукой написал обязательство. Затем швырнул гусиное перо на стол и сказал:

— Я выполню это обязательство сразу же, как войду в права собственности. Ну а если сумею, то и гораздо быстрее. Я вам признателен. До свидания!

Затем он запихнул протянутые ему деньги в карман и поспешил вон из комнаты, с грохотом захлопнул за собой дверь. Ротерхэм убрал на место шкатулку и медленно вернулся за свой рабочий стол. Он взял расписку и начал рассеянно рвать ее на мелкие части; брови его были сдвинуты, губы сжаты.

Мистер Монкслей приехал в Бат затемно в весьма мрачном настроении. Когда юноша отдал распоряжение почтальону взять курс на Бат, он был вне себя от гнева, а сердце переполнял страх. Сцена, которую только что бедняга пережил, бросила его в дрожь, он был ввергнут в ярость острым языком Ротерхэма, только гордость удержала от нервного срыва и позволила скрыть охвативший его ужас под внешней бравадой.

Жерар был в одинаковой степени робким и необыкновенно чувствительным, а так как воображение его было острым и он был склонен к мрачного рода фантазиям, то воображал, что люди, о нем вообще не думавшие, его критикуют. Предчувствие юношу всегда страшило больше, чем само действие, а когда с ним обращались резко, он просто заболевал. Желание произвести впечатление человека значительного вызывало в результате впечатление полного отсутствия уверенности в себе, все это он пытался спрятать под нахальными манерами, что могло лишь вызвать презрение опекуна. Никогда еще не встречались люди, менее подходящие друг другу; Жерар совершенно не нравился Ротерхэму, но и худшего опекуна, чем он, трудно было найти для мальчика, вылепленного из смеси застенчивости и тщеславия. Жерар стремился произвести впечатление на своего опекуна, но в то же самое время боялся, что этот человек начнет его презирать, поэтому юношу и поверг в такой трепет тяжелый взгляд ярких твердых глаз. Взгляд Ротерхэма не выражал ни зла, ни высокомерия; в нем даже не было любопытства, но он совершенно выбил подопечного из колеи. У юноши было ощущение, что взгляд впился ему прямо в мозг, и опекун увидел сразу все то, что он пытался скрыть. Даже когда Ротерхэм был спокоен, Жерар чувствовал себя не в своей тарелке, а когда позже он увидел его в гневе, то просто пришел в ужас. Естественную резкость своего опекуна он принял за выражение неприязни; в каждом его отрывистом слове он читал угрозу; ну а уж если маркиз повышал голос, то Жерар был уверен, что краткая, но оскорбительная брань является лишь увертюрой к ужасному разносу. Тот факт, что единственный раз, когда заслуженное наказание все же настигло его, оно не оказалось ни ужасным, ни жестоким, странным образом юношу не разубедил. Он приписал необъяснимому чуду, что отделался легким испугом, потому что, по его убеждению, всякий раз, когда он раздражал Ротерхэма, то оказывался на волоске от наказания.