— Да зачем это? Кто такие могут быть ослушники?

— Первый — Павел Иваныч! — брякнул, совсем неожиданно для её величества, Ушаков.

— Да разве его ты думаешь брать? — вымолвила монархиня, бледнея.

— Нельзя иначе, ваше величество. Он-то и есть корень зла! Могу поклясться вашему величеству, он главный предатель… С ним вместе Чернышёва, старого шута, с сожительницею прихватим да душегубца старинного же… Толстого.

— Нет, нет, нет!! — вскрикнула в ужасе государыня и замахала руками. — Помилуй, Андрей Иваныч… все ведь возопиют на меня, скажут: если эти враги, кто же друзья?

— Как угодно вашему величеству… их не брать — напрасно и Лакосту допрашивать. Он шпионит для них. А что они хотели бы смастерить — откроется разом, как только разрешите захватить да поспросить наедине, поодиночке. Авдотья Ивановна с перепугу не такое ещё признание учинит, как Балкша… тогда…

Ужас Екатерины I достиг высшей степени при этом напоминании.

Государыня закрыла глаза руками и чуть слышно произнесла:

— А если не они? Тогда что?

— Тогда я готов положить голову свою на плаху! — не задумался ответить с достоинством Ушаков, чувствуя, что из-под рук у него ускользает интересное дело.

— Если ты так уверяешь… пожалуй, согласна, — скрепясь и помалу приходя в себя, тихо и медленно проговорила государыня, прибавив: — Только ты их не очень притесняй… чтобы не плакались на меня…

— Я даю слово, государыня, бережно с ними обращаться, но не допросить нельзя и не пристрастить, чтобы правду выболтали — без того не обойдётся.

Государыня снова погрузилась в думу, и её величеством вновь овладела нерешимость. Добрая императрица представила себе, как на этих высокопоставленных особ должно подействовать самое взятие их в допрос.

На счастье Ушакова, случайно вошла сама цесаревна Елизавета Петровна, беззаботная, как птичка, с улыбкою на устах. Её высочество с горячим родственным приветом обратилась к государыне-матушке и села затем подле стола.

— Ты, душа моя, верно отгадываешь, когда есть в тебе надобность… сбиралась было послать за тобой, а ты и тут, — молвила ласково государыня.

— А что вам, мамаша, требуется?

— Её величеству угодно, — заговорил Ушаков, — чтобы ваше высочество изволили подписать два указика. — И он положил на стол свои бумаги.

— Да, мамаша, подписать? — переспросила цесаревна, взявшись за перо.

— Д-да, конечно… — ответила рассеянно монархиня, снова погружаясь в свою думу.

Помолчав с минуту, государыня про себя произнесла:

— Но надо подумать, видишь…

Ушаков в это время уже брал подписанные бумаги.

— Так что же прикажете: не давать Андрею Ивановичу или… уничтожить?.. — в свою очередь спросила цесаревна.

— Ваше величество! — с жаром возразил Ушаков. — Уничтожить теперь указ — значит отдаться самим в руки ваших врагов. Я ваш усерднейший раб, готов пролить последнюю каплю крови моей, защищая интересы вашего величества, но все усилия мои будут бесплодны, если слово вашего величества остановит теперь дознание. Всякое промедление в настоящем случае увеличивает опасность, усиливая дерзость крамолы.

— Полно, полно, Андрей Иваныч, не пугай меня… Я, пожалуй, согласна, чтобы ты разузнал, как говоришь, все, только меньше шума и угроз, — спокойно произнесла государыня.

Ушаков поклонился и поспешил удалиться. Он уже мысленно рассчитывал шансы своей полной победы, взяв с гауптвахты половину караула и подведя его по набережной к дому Чернышёва. Темнота в окнах, однако, возбудила в разыскивателе подозрение.

— Никак улизнули, окаянные! — не выдержал Ушаков, рассмотрев закрытые изнутри ставни.

Войдя с командою на двор, Ушаков подошёл на свет к одноэтажному жилью и стал стучать в окно.

— Кто там? — раздался голос из запертых сеней.

— Которое крыльцо к его превосходительству? — спросил он, совсем изменив голос на какой-то рабский.

— Да на что тебе? Боярин с боярыней в Москву поднялись, ащо позавчера, с утра… дома-ста нетути ни души…

— А ты кто?

— Мы-ста дворники…

— А люди ещё где?

— Всех забрали с собой, бають, в обоз…

— Надолго, стало быть, уехали?

— Не знаем-ста, нам не докладывались.

Ясно — нечего и продолжать расспрос. Ушаков и тут не потерялся. Он мгновенно сообразил, что со двора Чернышёва есть калитка на двор Ягужинского, и пустился с отрядом своим искать эту калитку. Нашёл и понажал щеколду. Низкая дверь подалась без шума, и открылся вход на соседний двор. Окно рабочей комнаты хозяина было завешено ковром, но сбоку ковёр не доходил донизу, и узенькая полоса яркого света проходила наискось по двору.

— Слава Богу, здесь обретаться изволят! — весело выговорил про себя Андрей Иванович.