Наполеон выстраивал во Франции абсолютно соответствующую времени и существующим технологиям социальную структуру, в которой наиболее предприимчивые, умные и оборотистые люди могли бы зарабатывать деньги, то есть развивать производство и торговлю. Это прекрасное общество, согласитесь…

Что же является основой прекрасного общества?

Основой прекрасного общества является нечто священное, а именно – право на собственность. Никакого другого священства Наполеон не признавал. Он, ликвидировав революционные перегибы, выпустил священников из тюрем, подписал с римским папой конкордат, согласно которому во Франции восстанавливается институт католической церкви. Но сам он в религиозные сказки не верил, римского папу считал пройдохой и прощелыгой. Зато он прекрасно разбирался в массовой психологии и понимал: быдло имманентно склонно верить в сказки. Без сказок оно начинает тревожиться, ему нужна ментальная успокаивающая пилюлька. И пусть лучше это будет пилюлька от крупного проверенного производителя, нежели сляпанная в подвале на ляжке сектой экстремистов. На экстремистов Наполеон уже насмотрелся… Именно поэтому говорил: «Уж лучше попы, чем шарлатаны, вроде Калиостро или Канта…»

(Канта он не любил. Наполеон предпочитал конкретику. Наполеон предпочитал цифру и практический результат. А не пустопорожнюю болтовню, каковой отличаются философы. Именно поэтому изобретателя консервов он назвал благодетелем человечества, а Канта – шарлатаном.)

А поскольку церковь продажна и ее легко заставить служить любой власти, Наполеон этим умно воспользовался, отняв христианский козырь у Бурбонов и поставив его на службу себе. И с той поры попы как миленькие проповедовали в своих церквях, что «бог сделал Наполеона орудием своей власти» и «кто противится Наполеону, тот противится господу». Проститутки.

Впрочем, мы отвлеклись. В конце концов, религии могут быть разные, а частная собственность есть священная основа любого нормального общества. Увлекаясь в молодости революционными идеями, Наполеон, повзрослев и понаблюдав за неизбежными спутниками всех революций – анархией, развалом и террором, понял, что болтовня о полном равенстве – очень опасная и разрушительная глупость. Поэтому, закрывая революцию, он преобразовал знаменитый лозунг французской революции «Свобода, равенство и братство».

Свобода? В первую очередь, экономическая.

Равенство? В первую очередь, юридическое. Чтобы были равные стартовые условия для всех граждан, способных к наращиванию капитала. Богатейте! И с вами будет богатеть страна.

Братство? А что это такое? Если под братством понимать равные условия жизни для всех, как о том грезили некоторые радикальные коммуно-революционеры, то – хрена вам!

Считается, что по сравнению с декларациями революции Наполеон кое в чем отступил назад, закрутил гайки. Имущественный ценз, введенный Наполеоном, о котором мы говорили, – из ряда «гаек». Откат в правах женщин – тоже. Женщина при тогдашнем развитии технологий не являлась самостоятельным экономическим агентом, так зачем ей лишние права? Права – это инструмент для зарабатывания денег. В противном случае они превращаются в чистое хулиганство и пустую болтовню. Кто не участвует в экономической деятельности, тому голосовать и решать судьбы общества нечего. Пусть высказывается дома.

Поэтому лозунг революции был подкорректирован. Равенство? – Сегодня! Свобода? – Завтра! Братство? – Никогда!..

Наполеон «отныне и вовеки» закрепил незыблемость собственности. Все старые феодальные права собственности уничтожались. Все, кто успел купить феодальные, монастырские или церковные земли, объявлялись их полноправными и священными владельцами навсегда и бесповоротно.

Нужно было заново «разлиновать» экономическое пространство, разбить его на урожайные грядки. И Наполеон сделал это с помощью трех кодексов – торгового, уголовного и гражданского. Наиболее фундаментальным из них был кодекс гражданский. «Наполеоновский кодекс, – отмечают исследователи, – в самом деле заслуживает тех одобрений, какими его с давних пор осыпала и осыпает буржуазия, юридическая литература… он был прогрессивным шагом сравнительно со сводами законов, царившими на остальном европейском континенте. Ни один историк не вправе забывать о громадном прогрессивном значении этого Гражданского кодекса для завоеванных Наполеоном стран Европы».

Куда приходил Наполеон, туда приходила и его разлиновка социального пространства под бизнес, под промышленную революцию, под развитие точных наук. Гражданский кодекс был введен не только на территории Франции, но и на территориях, которые составляли тогда часть Франции, а затем обособились – в Бельгии, Люксембурге, Рейнских провинциях, Гессен-Дармштадте, Швейцарии, Савойе, Пьемонте, Парме. А потом и в Испании, где Наполеон заодно уж отменил и дикую инквизицию (до XIX века в Испании спокойно жгли ведьм, хотя и не в таких «промышленных» масштабах, как ранее). Жаль, Наполеону не удалось покорить Россию, а то и нам он подарил бы отличный свод законов.

Напомним, как Тарле оценивал военный гений Наполеона: «…за 22 года своего триумфального правления Наполеон дал больше сражений, чем Македонский, Суворов, Ганнибал и Цезарь вместе взятые. В этих сражениях участвовало больше народу, чем в войнах перечисленных полководцев. И почти все битвы он выиграл». Однако сам Наполеон ценил все эти военные победы гораздо меньше, чем свой Гражданский кодекс: «Моя действительная слава заключается не в том, что я выиграл 40 сражений. Ватерлоо стерло в памяти все воспоминания о них. Но что никогда не сотрется в памяти, что будет жить вечно, так это мой Гражданский кодекс».

Был прав! Франция и весь юридический мир с триумфом праздновали столетие, ста пятидесяти– и двухсотлетие его кодекса. А сам кодекс оказался для Франции даже больше, чем кодексом. Он стал формирователем менталитета французской нации. Французский юрист Сорель писал об этом так: «Я не могу себе представить другую такую страну, где бы гражданское право столь глубоко проникло в нравы и стало неотъемлемой частью духовной жизни, мира чувств и литературы».

Кодекс был не просто юридическим документом, но еще и великим нивелиром и стандартизатором социального пространства. По сути, наряду с единообразной системой мер и весов и отменой внутренних сеньорно-феодальных таможен, он превратил Францию в единую страну, поскольку до принятия кодекса Франция была раздроблена на отдельные юридические «анклавы», в каждом из которых действовал местный сводик закончиков.