Кстати, конституция, навязанная Бурбонам, была неплоха, поскольку весьма либеральна. Она гарантировала вотирование налогов парламентом, свободу печати, свободу совести, а главное – неотменимость продажи национальных имуществ. Иными словами, земли, когда-то конфискованные у феодалов, сведенные в национальный земельный фонд, а затем распроданные фермерам с открытых аукционов, король обещал не отнимать у новых владельцев и не возвращать старым хозяевам, чего страшно боялась вся Франция. Король даже был вынужден сохранить учрежденный Наполеоном орден Почетного легиона, ибо слишком много французов были награждены им и очень его ценили.

Неприятности начались позднее. После прихода к власти «богоизбранного» оказалось, что число людей, пользующихся избирательным правом, резко сократилось по сравнению с прежними временами. Неприятно царапнули французов слова «уступка» и «пожалование», вставленные в подписанную королем хартию. Какие еще уступки и пожалования, если люди от рождения равны и обладают одинаковыми правами?

Еще больше раздражило население оголтелое наступление реакционной поповщины. Духовенство, стараясь наверстать годы своей слабости, теперь, опираясь на власть, накидывало на нацию религиозную удавку. Вышел указ о строгом соблюдении воскресных дней и церковных праздников. Пошли разговоры о том, что свобода совести – это не очень хорошо, и Франция традиционно была католической страной. К тому же, крайне нервируя население, попы начали толкать в церквях злобные речи о том, что купившие сеньорские и церковные земли – грешники и гореть им в аду. Дошло до того, что кое-где в провинции гражданские чиновники назначались уже по рекомендации церкви!

Вернувшиеся дворяне вели себя во Франции, как в завоеванной стране. Были случаи избиений ими крестьян, причем жаловаться в суд теперь было бесполезно. Страну постоянно будоражили слухи о том, что землю у крестьян скоро будут отбирать в пользу помещиков. Парижские власти, вместо того чтобы решительно пресекать эти слухи, способные взорвать страну, напротив, активно их распускали. Об этом постоянно говорили не только священники, но и роялистская пресса. Это было постоянным рефреном и в речах при дворе.

Бурбоны и рады были бы полностью сломать здание, построенное Наполеоном, но оказались внутри него. И обрушить государственное строение могли только себе на голову. Они уже не в силах были отменить ни всеобъемлющий гражданский кодекс Наполеона, ни структуру государственного управления с министерствами и полицией, ни деление страны на префектуры, ни налоговую систему, ни схему устройства армии, ни систему общественного образования, включающую высшую и среднюю школу. Роялисты жили в этом и ненавидели это, пользовались этим и хаяли это. Понимая, что затевать новый передел собственности – смерти подобно, они тем не менее не могли устоять от соблазна хотя бы поговорить об этом. И говорили публично, будоража страну.

Так что крестьян, составлявших подавляющее большинство населения, пришествие Бурбона на трон радовать никак не могло. Недовольна была и армия. Из-за бюджетных затруднений и тотального недоверия к среднему офицерскому составу король резко сократил армию. Более 20 тысяч (!) офицеров было уволено. На улицы выплеснулась целая армия людей, всех дел у которых было теперь болтаться по общественным местам и говорить о том, как хорошо было раньше и как ужасно теперь.

Эта армия добровольных и искренних агитаторов слушала и подхватывала любые антибурбоновские слухи, ругала нынешнее правительство, короля, говорила об унижении Франции.

Недовольны были и простые солдаты. Они – плоть от плоти деревни – получали от своих оставшихся дома семей письма, в которых пульсировал страх: а не отнимут ли землю? Раздражали солдат и другие вещи: к победам наполеоновской армии относились с напускным пренебрежением, трехцветное знамя было упразднено, восстановлен был орден Св. Людовика, Почетный легион подвергался всяческим унижениям, пенсии выплачивались неаккуратно, ветераны ходили в лохмотьях. За время реставрации не проходило, кажется, дня без того, чтобы в казармах не раздавались крики «Да здравствует император!». Солдат носил белую кокарду, но в глубине своего ранца он хранил, как святыню, старую, трехцветную. Войска служили Людовику XVIII, но предметом их культа оставался Наполеон, и они были уверены в том, что снова увидят императора в треуголке и сером сюртуке. Во время переходов, на стоянках и в караулах все разговоры сосредоточивались вокруг одной темы: «Он вернется!».

Эти слова стали как бы паролем, не нужно было никому объяснять, кто вернется, куда и почему… 15 августа 1814 года более чем в сорока казармах Франции солдаты шумно и даже вызывающе справляли праздник Св. Наполеона – небесного покровителя императора Наполеона. И офицеры, которые все прекрасно понимали, ничего не могли поделать. Да и не желали. Старых офицеров раздражали благонадежные молодые выскочки из дворян, назначенные им в начальство Людовиком. Раздражали не менее, чем солдат раздражало новое белое знамя – символ интервентов, от которых они когда-то освобождали страну.

Старые солдаты в казармах рассказывали прибывшему пополнению о недавних славных победах ныне униженной Франции. И о том человеке в скромной треуголке, который сделал из Франции великую империю, равной которой не было со времен самого Рима. Старые солдаты рассказывали новобранцам о Маренго и Аустерлице, о Фридланде и Эйлау, о древних пирамидах, о таких жарких странах, где яичницу можно изжарить прямо на песке, и о таких холодных, где птицы от мороза падают на лету. Мальчишки раскрыв рты слушали про великие подвиги и великую империю. Гвардейцы вспоминали сцену прощания императора со своей гвардией, его слова: «Солдаты! Мои старые товарищи по оружию, с которыми я всегда шел по дороге чести, нам теперь нужно с вами расстаться… Я хотел бы вас всех обнять…» Голос Наполеона пресекся, горло сдавило. Слезы катились по усам старых солдат. Разве можно такое забыть?..