Вероника толкнула дверь. Перед ней оказалась крутая лестница, ведущая вниз, в полуподвал, и она, долго не раздумывая, спустилась по ней.

Она оказалась в небольшой темноватой комнате, заставленной старой разрозненной мебелью и какими-то бесполезными предметами. Больше всего здесь было часов – и больших напольных, и каминных, и настенных, с гирями и без. Большинство часов не ходили, некоторые шли, но показывали самое разное время.

Кроме часов, были здесь разнообразные музыкальные инструменты – струнные, скорее всего это были лютни и мандолины, и клавишные, названий которых Вероника не знала, однако в голову ей почему-то пришло забытое слово «клавикорды».

Еще она увидела несколько больших птичьих клеток. Большинство были пусты, но в одной, грустно нахохлившись, сидел крупный зеленый попугай.

Было в комнате и окно – точнее, половинка окна, расположенная под самым потолком. В этом окне время от времени мелькали ноги прохожих. Свет в это окно почти не проникал, поэтому в комнате горели несколько настольных ламп и бра – тоже старых, потертых и облупленных. Даже свет, который они давали, казался тусклым и неживым.

Только оглядев всю странную обстановку мастерской, Вероника заметила ее хозяина. Это был маленький сутулый человечек, чем-то похожий на своего попугая, такой же печальный и нахохленный.

Впрочем, у попугая было яркое оперение, а его хозяин был какой-то бесцветный и потускневший. Редкие волосики неопределенного цвета, светлые глаза за круглыми стеклами очков, вылинявший пиджачок какого-то детского покроя. Был он довольно-таки пожилой, даже старый. Хотя, скорее, он был просто лишен возраста, высох и законсервировался в мертвой атмосфере своего жилища, как засыхает листок дерева между страницами старой книги.

Когда Вероника вошла, хозяин мастерской, склонившись над старинным письменным столом, возился с механизмом карманных часов. Он поднял глаза на девушку, взглянул на нее поверх круглых очков и спросил голосом, таким же бесцветным и старомодным, как он сам:

– Чем могу служить?

– Да вот, я хотела почистить табакерку, да боюсь испортить покрытие. Увидела вашу мастерскую и зашла...

– Табакерку? – с интересом переспросил мастер. – Давненько мне не приходилось видеть табакерок... Как говорится, исчезающая натура. Исчезает не только сам предмет, вместе с ним исчезает слово. Давно пора заносить некоторые слова в Красную книгу, как вымирающих животных, – шифоньер, ридикюль, табакерка...

– Пр-ресс-папье! – неожиданно выкрикнул из клетки печальный попугай.

– Да, и пресс-папье... – согласился ювелир. – Арчибальд – так зовут моего попугая – еще помнит эти вымирающие слова. А в некоторых местах за такое слово могут и морду, извините за выражение, набить. Ну, покажите-ка вашу табакерку!

Вероника достала табакерку из сумочки, развернула, поставила ее на стол перед ювелиром. При этом она вновь ощутила какое-то странное чувство – ей мучительно не хотелось даже ненадолго расставаться с этой вещью, не хотелось даже показывать ее кому-то. Ей была неприятна даже сама мысль, что кто-то будет прикасаться к табакерке, к ее табакерке, как будто она ее ревновала.

«Какая чушь, – подумала Вероника, с трудом заставив себя убрать руку. – Во-первых, этот ювелир ничего плохого не сделает, он отдаст мне табакерку, во-вторых, табакерка вообще не моя, рано или поздно мне придется с ней расстаться, и чем раньше, тем лучше...»

«Это мы еще посмотрим...» – вновь прозвучал в голове ехидный голос.

Ювелир, к счастью, не заметил ее странного состояния. Он спокойно взял табакерку, повертел ее в руках и с уважением проговорил:

– Славная вещица, и очень хорошо сохранилась. Отчистить ее очень просто, если хотите, я сделаю это прямо сейчас, при вас.

– Правда? Это было бы здорово!

Мастер достал ватные тампоны, пузырек с прозрачной, едко пахнущей жидкостью и принялся стирать с табакерки темный налет.

Вероника старалась не смотреть на его руки. Вместо этого она продолжила изучать обстановку мастерской. На этот раз она разглядывала то, что стояло и лежало на столе.

Здесь были старинные хрустальные флаконы, резные коробочки для карт, деревянные и керамические безделушки. Но самым заметным из этих предметов был бронзовый бюст курносого мужчины в пышном парике, с подпирающим подбородок высоким воротником. Бюст стоял на мраморной подставке, инкрустированной узором из бронзовых звезд. Звезды были пятиконечные, но перевернутые – острием книзу.

– Это – пентакль Агриппы, иначе пентагерон, или пентальфа, – проговорил ювелир, не поднимая глаз и не прерывая своего занятия.

– Что? – испуганно переспросила Вероника.

– Узор, который вы рассматриваете, составлен из пятиконечников. Сейчас их чаще называют пентаграммами, но греки предпочитали слово «пентальфа», или пентакль. Это очень древний символ, первое изображение пентакля найдено в развалинах древнего города Урука, первой столицы государства шумеров.

– А кто этот человек? – поинтересовалась Вероника.