Шрифт:
Всех их сплотило одно общее чувство – чувство страха. Они поддержали предложение Луше только потому, что оно означало: на гильотину пойдут не они, а их обвинитель Робеспьер вместе со своими сторонниками.
Увидев, что предложение Луше поддержано большинством, депутаты захлопали, в зале раздались радостные выкрики. Почти все радовались, что свалили Робеспьера, который еще утром казался им всесильным и непобедимым, и со страхом отныне покончено.
Робеспьер стоял на трибуне, мрачно оглядывая ликующий зал, и что-то искал в кармане своего камзола.
– Ответьте им! – выкрикнул, подойдя к трибуне, Сен-Жюст. – Ответьте этим предателям! Вы не утратили еще своего влияния на Конвент! Все переменится, стоит лишь вам заговорить!
Однако Робеспьер взглянул на него затравленным взглядом и произнес что-то несуразное:
– Моя табакерка... у меня украли мою табакерку... все пропало... что делать?..
– О чем вы говорите?! При чем здесь какая-то табакерка?!
– Моя табакерка... – повторил Робеспьер. – Я помню, утром, когда я вышел из дома на улице Сент-Оноре, со мной столкнулся какой-то нищий бродяга... Должно быть, это он украл табакерку... ах, нет, бродяга здесь ни при чем, ведь я сам подарил табакерку этому славному юноше, Декланжу... чтоб его черт побрал! Наверное, я сделал это в помрачении ума...
– Возьмите себя в руки! – настаивал Сен-Жюст. – Забудьте вы про свою табакерку! Не все еще пропало! Все зависит от вашего ответа!
Робеспьер, однако, хмуро молчал.
Его противники ликовали: победа далась им удивительно легко.
Младший брат Робеспьера Огюстен воскликнул, что, раз он разделяет убеждения брата, он хочет разделить и его судьбу. Он потребовал обвинительного декрета.
Это требование было немедленно удовлетворено Конвентом. Был принят декрет об аресте Максимилиана Робеспьера и его брата, а также их ближайших соратников – Сен-Жюста, Кутона, Леба, Анрио и председателя Революционного трибунала Дюма.
– Республика погибла! Настало царство воров и разбойников! – проговорил Робеспьер, медленно спускаясь с трибуны к ожидавшим его жандармам.
Оказалось, однако, что арестованных вождей революции не так-то просто поместить в тюрьму.
Сначала Робеспьера повезли в тюрьму Люксембург, но когда начальник узнал имя доставленного ему узника, он отказался его принять. Он сказал, что не верит, что Неподкупный – преступник и не даст согласия заключить его в камеру, как вора или грабителя.
Тогда Робеспьера отвезли в здание полицейской префектуры, вместе с Кутоном, Сен-Жюстом и Леба. В префектуре его приняли, но при этом выказали знаки почтительности и величайшего уважения – ведь еще вчера он был вершителем судеб Франции.
Вероника перешла канал по мосту и подошла к воротам, за которыми скрылись Герман с Юлией. Сбоку от них имелась небольшая железная калитка. Оглядевшись по сторонам, Вероника толкнула ее и проскользнула внутрь.
И тут же пулей вылетела обратно: в темной подворотне за калиткой ее поджидала огромная черная собака с горящими, как угли, глазами! Собака не лаяла, даже не рычала – она молча кинулась на Веронику, оскалив страшные желтоватые клыки.
Чудом увернувшись от страшных челюстей, Вероника захлопнула за собой калитку. Тут же раздался страшный грохот: собака с размаху всем своим телом ударилась о преграду. Калитка, к счастью, выдержала: она открывалась внутрь и от удара закрылась еще плотнее.
Вероника перевела дыхание и прислонилась к стене. Сердце ее колотилось, руки дрожали, ноги подгибались.
Вдруг рядом с ней возник Воронов.
– На вас лица нет! – проговорил он сочувственно. – Такое впечатление, что вы только что увидели привидение!
– Хуже! – ответила девушка, когда к ней вернулся голос. – Там, за калиткой, такая кошмарная собака... настоящая собака Баскервилей! Вообще-то, что вы здесь делаете? – спохватилась она. – Мы же договорились, что вы уедете...
– Я только хотел убедиться, что с вами все в порядке. Но теперь вижу, что далеко не все в порядке и без моей помощи вам не обойтись...
Вероника удивленно взглянула на Воронова: что он о себе вообразил? Чем ей может помочь этот немолодой мужчина, совсем не похожий на супермена? Хотя сейчас он выглядит не таким уж старым, и вроде вполне крепкий он, но все же...