Участкового Гусарова Арсентьев тоже подключил к раскрытию кражи у Школьникова. Ему было поручено проверить подозрительных лиц в своем микрорайоне. Около двенадцати он закончил работу, вычеркнул в блокноте несколько фамилий и почувствовал неудовлетворенность. Результаты расстроили. Докладывать Арсентьеву, которого он считал человеком особо уважаемым, было нечего. Гусаров пересек улицу и из телефонной будки, стоявшей впритык у забора автобазы, все же позвонил ему. Арсентьев сразу понял причину плохого настроения участкового.

— Так это же хорошо! Радоваться должен, что подозрения на твоих подопечных отпали.

Гусаров порывался что-то сказать, но его остановил Арсентьев:

— У тебя есть что-нибудь конкретное? Нет? Тогда пройдись еще разок по участку. Поговори с народом и возвращайся в отделение.

Гусаров торопливо шагал по заснеженному пустырю. Около переезда с ним поздоровались. Он поднял голову. Шагах в пяти от него стоял Шунин. На этой территории он был самым несговорчивым и резковатым. Не то чтоб нарушал порядок, скорее спорил о порядке. Все норовил чего-то доказать. И почти всегда в присутствии людей.

— Здравствуй, начальник. Все ходишь, смотришь? Небось жалеешь, что эту службу выбрал?

Гусаров благодушно спросил:

— Похоже, заботу проявляешь, Шунин? С чего бы? Говори по делу.

— А я по делу. Участковый — фигура важная. У него главный козырь — знание! Чтоб людские вопросы правильно решались. А с физкультурным техникумом где у тебя этот козырь? Каждый своим делом заниматься должен…

Гусаров посмотрел с досадой.

— Понятно изложил. Только кто на работу меня назначил, знал, что делал.

— Вот именно, назначил. Поэтому и спросить с тебя трудно, — сказал Шунин.

— Выходит, надо, чтоб я на работу с твоего согласия шел?

— Не с моего, конечно, а всех людей с участка. Тогда и было бы по способностям.

Гусаров покашлял в кулак, чтобы скрыть усмешку.

— Знаешь, а ты мне нравишься!

— Чем же? — спросил Шунин недоверчиво. Он не понял шутки.

— Глаза у тебя выразительные, лоб высокий, как у мыслителя, руки тонкие, как у пианиста…

— Зачем смеяться?

— Я не смеюсь. Я плачу над твоей судьбой.

— Почему?

— Потому что судьба твоя на волоске висит, а моя на канатах.

— Что же это за канаты?

— Когда-нибудь поймешь. Но я тебе сейчас скажу. Это любовь к делу, уважение к людям и простая человеческая честность…

Шунин подавил тяжелый вздох.

— Да, я судимый, — сказал он вдруг осевшим голосом. — И мне свою жизнь исправлять надо, потому что у людей ко мне доверия нет. Вот у меня к ним есть. Они добра мне хотят. Я чувствую это. А судимость… По дурости, по пьянке она… — Он громко выругался.

Мимо шли супруги Школьниковы. Шунин выругался еще раз.

— Вы что себе, собственно, позволяете? — возмутился Школьников. — Совсем стыд потеряли. Видно, колония вас не исправила. — Он говорил громко, уверенно.

Шунин смотрел смущенно. Понимал: в такой ситуации пререкаться не следует.

— Извините, — виновато сказал он. — Не заметил. А то бы…

— А то бы, а то бы… Даже работника милиции не стесняетесь. Или у вас форма разговора с ним такая? — Упрек Школьникова уже относился к Гусарову.

Шунин вымученно улыбнулся:

— Я извинился уже, извините еще раз…

Школьников повернулся, чтобы уйти, но посмотрел на Гусарова.

— Я вижу, товарища милиционера не беспокоит, что нарушается общественный порядок. Я проинформирую ваше начальство.

Гусаров чуть удивился и пожал плечами. Не ждал он столь неожиданного поворота. Сказал без колебаний:

— Это ваше право. А мое — сделать строгое замечание и при вас, — он подчеркнул эти слова, — призвать к порядку…

— Ты что? Ты что? — заволновался Шунин. Он лихорадочно обдумывал свое положение. — Я же попросту…

— Прошу меня в эти вопросы не вмешивать, — от высокомерия Школьникова не осталось и следа. — А его, — он пальцем указал на Шунина, — предупредите. Может, и поймет. Штрафом и пятнадцатью сутками таких не исправишь…

Шунин обозлился.

— Что значит «может»? И каких это «таких»? — воскликнул он. — Я что, хуже тебя? Ну, выругался нечаянно, а ты со знанием дела в словах этих разобрался. Выходит, знакомы слова-то…

Гусаров решительно оборвал его:

— Нахальный ты, Шунин. Хулиганство в тебя основательно въелось.