Она закурила очередную сигарету, хотя предыдущая еще дымилась в пепельнице.

— Увы, юрист Флека звонил мне сегодня утром…

— Пожалуйста, только не говори мне…

— Мистер Флек сожалеет, но он не может продолжать переговоры, учитывая репутацию мистера Армитажа. Боюсь, это точная цитата, Дейв.

Я уставился в пол. И сказал:

— Тогда у меня нет никакой возможности вернуть двести пятьдесят тысяч «Уорнер Бразерс».

— Ты их уже истратил?

— Да, по большей части.

— Но ты не разорен?

— Может, я и тупица, но не полный дурак. У меня примерно полмиллиона инвестировано у брокера. Вот только половину из них я должен дяде Сэму. Но если от меня потребуют вернуть деньги… тогда я разорен.

— И все же давай не будем бросаться в пропасть, Дэвид. Я попробую пободаться с этими сволочами. Заставлю снизить требуемую сумму возврата. Тем временем тебе стоит поговорить со своим брокером и попытаться получить как можно больше из того, что ты инвестировал…

— Потому что в этом городе со мной покончено?

— Боюсь, Дэвид, тебе нелегко будет найти работу.

— Послушай, если эта штука не рассосется? Если я буду вечно замазан, что тогда?

— Честно? — спросила Элисон.

— Абсолютно.

— Я не знаю. Но давай сначала посмотрим, как пройдут следующие недели. Кроме того, тебе следует сделать заявление, в котором ты бы защищал свою позицию, но одновременно сожалел о случившимся. Я позвонила Мери Морс, одной моей знакомой, которая занимается пиаром. Она будет здесь через десять минут. Мы составим текст и разошлем его всем заинтересованным лицам, чтобы они, по крайней мере, были знакомы с твоей позицией. Если ситуация не изменится, мы найдем сочувствующего журналиста, который изложит твою точку зрения.

— Ну, тот парень из «Вераити» явно вылетел из обоймы, его карьера тоже пошла под откос. И бедняжка Трейси…

— Это не твоя вина.

— Как же, если бы не эта связанная со мной заваруха…

— Послушай, они должны были понимать, что их связь может стать достоянием общественности…

— Она пыталась защитить меня.

— Верно, но такая уж у нее работа. Ты не должен истязать себя по поводу их проблем. У тебя своих забот выше крыши.

— Как будто я этого не знаю…

На следующее утро обо мне говорили на каждом углу.

«Фронт Ро Телевижн» выпустило пресс-релиз, в котором с напускным сожалением сообщалось о моем вынужденном уходе из сериала. Его перепечатали все основные газеты. На общем фоне выделилась «Лос-Анджелес Таймс», поставив материал на первую полосу (у остальных он шел в разделе, посвященном искусству и развлечениям). Потом начались дебаты по радио и телевидению. К слову сказать, все цитировали мое заявление, в котором я извинялся за неприятности, невольно доставленные всем, занятым в сериале, и объяснял, как и в прошлый раз, что отнюдь не считаю, что меня можно обвинить в плагиате из-за какой-то пары строчек. «Самое худшее, в чем можно обвинить автора, — это воровство, — написал я в конце. — Но я определенно не считаю себя вором».

В тот же вечер Билл Майер, ведущий телевизионного ток-шоу, позволил себе сказать в прямом эфире:

— Дэвид Армитаж воспользовался знаменитой линией защиты Ричарда Никсона: «Я не мошенник». Напомню, что студия ФРТ уволила его за плагиат. Когда героя дня спросили, было ли то, что он написал, стопроцентно оригинальным, он ответил: «У меня никогда не было секса с этой женщиной».

Майер очень развеселил аудиторию. Я был в квартире один, когда смотрел его шоу. Салли уехала в Сиэтл, даже не сообщив названия гостиницы, в которой собиралась поселиться, более того, она ни разу не позвонила. Я знал, что она обычно останавливается в «Четырех временах года», но боялся позвонить — мне не хотелось показывать, насколько я в ней нуждаюсь и в каком отчаянии нахожусь. Оставалось только надеяться, что, когда волна дурной огласки пойдет на спад, она вспомнит, почему мы с ней полюбили друг друга, и тогда…

Что тогда? Прибежит ко мне и скажет, что будет меня поддерживать в любой ситуации? Как Люси? Та всегда меня поддерживала… да, ворчала иногда, но всегда была рядом, несмотря ни на что. Все долгие годы, когда я был в неизвестности, она заниматься продажами никому не нужных товаров, так как ее актерская карьера не сложилась, а за жилье надо было платить. И как я отплатил ей за верность? Совершил предсказуемый поступок человека, которого настиг неожиданный успех. Неудивительно, что она меня презирает. Неудивительно, что я теперь загнан в угол. Потому что я наконец признал то, что знал почти сразу: любовь Салли ко мне была вызвана моим успехом, моим высоким статусом в индустрии развлечений и тем, как все это могло сказаться на ее собственном положении в Голливуде, где все подчинено деньгам.

— У каждого есть свой звездный час, — сказала она, когда мы собирались на церемонию вручения премии «Эмми». — Это наш звездный час…

Больше не наш, детка.

Неужели все, чего я достиг за последние годы, может быть отнято у меня в течение нескольких дней?

Будет вам, люди, Дэвид Армитаж! — хотелось мне крикнуть с ближайшей крыши. Но с другой стороны, когда ты доберешься до крыши, путь оттуда только один — вниз. Так или иначе, в Голливуде (да как и в жизни) понятие таланта эфемерно, временно. Даже те, кто находится на самом верху, подчиняются этому закону. Исключений нет. Мы все — участники одной игры, которая ведется по несложному правилу: ваш звездный час длится ровно столько, сколько он длится… если, разумеется, вам вообще повезет пережить этот звездный час.