— Как прошел вечер с детьми?

— Замечательно. Даже не могу тебе описать, — ответил он. — Все дело в моем имени.

— О чем ты?

— Овотве. Это значит «восемь». Я был в семье восьмым ребенком. Одиночество для меня — пытка.

— Очень рада за тебя. А что ты хотел написать мне?

Аманква рассказал ей, как наблюдал за Кенникотом и как тот, выходя из зала суда, смотрел на план квартиры. Он вдруг подумал и спросил:

— А ты ведь прислала мне сообщение не ради того, чтобы поинтересоваться детьми?

В трубке последовала продолжительная пауза.

— Просто будь там сегодня вовремя, — сказала Пэриш. — Пока больше ничего не могу тебе сказать.

Закончив разговор, Аманква вдруг поймал себя на том, что он, как в кино, смотрит на телефон в своей руке. Намек был немногословен, но предельно ясен: «Что-то происходит; сказать, что именно, не могу; конфиденциальная информация».

Он взял с книжной полки внушительную тетрадь, надписанную «Брэйс». Почерк у Аманквы был каллиграфический. В отличие от нетребовательных канадских преподавателей, которые учили его детей, его школьные учителя били линейкой по рукам каждого, кто неправильно держал ручку. Он всякий раз поражался, глядя на то, сколько канадских журналистов держат ручки как попало.

Эта тетрадь служила ему дневником, который он вел с самого начала судебного процесса над Брэйсом. Он стал его внимательно перечитывать. Кенникот что-то заметил. Что?

Закончив читать, Аманква, как всегда, когда ему надо было что-то обдумать, сел за синтезатор. Нацепив наушники и максимально убавив звук, он стал играть нежный ноктюрн Шопена. В звучание музыки вторглось дребезжание очередного громыхающего по Джерард-стрит трамвая. Когда тот в конце квартала повернул за угол, музыка в наушниках вновь возобладала.

Он вспомнил вечер, когда с женой был в квартире Брэйса на его ежегодной рождественской вечеринке. Место показалось ему исключительным — квартира, занимающая пол-этажа, с огромной входной дверью и внушительных размеров прихожей. Брэйс пошутил, что в свое время он сможет тут свободно разворачиваться в кресле-каталке.

Аманква погрузился в раздумья. Он мысленно сравнивал хоромы Брэйса со своей лачугой. Очень опасался, что скажут дети, когда он впервые приведет их сюда. И прошлым вечером его поразила их жизнерадостная способность приспосабливаться. Вбежав в его крохотную спальню, они весело попрыгали на кровать, а через несколько минут уже со смехом играли в прятки.

Он удивлялся умению детей прятаться и про себя рассмеялся, вспомнив, как они его обманули. Когда была его очередь «водить», он ушел в спальню считать до десяти. Выйдя из спальни, он обыскал всю квартиру, но нигде не мог их найти. В какой-то момент его даже охватила паника — куда они могли подеваться? Он окликнул их, и дети со смехом выбежали к нему. Пока он считал, они просочились вслед за ним в спальню и спрятались за дверью. Разумеется, он, даже не подумав, прошел мимо них.

«Старая хитрость, о которой давно написано во всех книжках», — улыбнулся он про себя.

Его руки застыли над клавишами. За дверью. Широкая прихожая квартиры Брэйса. Кенникот смотрит на план квартиры. Так вот в чем дело. В квартире Брэйса находился кто-то еще. Кто-то играл в прятки, но не в безобидную детскую игру.

Его руки непроизвольно опустились на клавиши, и в наушниках раздалась какофония. Сорвав их с головы, он схватил телефон.

— Нэнси, он был не один! — воскликнул Аманква, когда Пэриш взяла трубку. — В квартире присутствовал кто-то еще. За дверью.

— Поэтому-то… — шумно выдохнув, начала Пэриш.

— Поэтому что?

Пэриш замялась.

— Ты же понимаешь, я не могу тебе сказать. Сегодня на улицах ожидается празднество, так что не опаздывай.

Было только восемь утра, а перед булочной «Грайф» уже выстроились машины, растянувшись чуть ли не на два квартала. Дорогие иностранные модели с включенной аварийкой припарковались, нарушая правила, вдоль восточной стороны улицы. Небритые мужчины в спортивных штанах или шортах выбегали из булочной с пакетами, полными теплой выпечки.

Ари Грин поставил свой «олдсмобил» за «лексусом». Кинув на приборную панель жетон, он, не включая аварийку, медленно вылез из машины. «Грайф» не отличалась внушительными размерами, и хвост очереди торчал на улице. Большинство мужчин в очереди были заняты своими блэкбери, либо набирая сообщения, либо разговаривая с женами. Остальные читали спортивные страницы газет, пестревшие заголовками о победе «Листьев».

Очередь продвигалась довольно быстро. Внутри булочная представляла собой длинное прямоугольное помещение. В его дальнем конце стояли высокие металлические стеллажи со свежеиспеченными изделиями. На преимущественно голых стенах кое-где висели старые черно-белые фотографии булочной, сделанные еще в начале двадцатого века. Вся боковая стенка старого белого холодильника была сплошь обклеена всевозможной дешевой рекламой, от постановок еврейского музыкального театра до сшитых вручную религиозных париков и туристических агентств, специализирующихся на поездках в Израиль. «„Тора для подростков“: возможность подготовки в университет по одобренной министерством программе», — предлагала одна из наиболее красочных рекламок. И тут же сверху прилепил свою визитку некто Стив С., предлагая свои суперуслуги по переездам и перевозке вещей. За дверью стояла пустая металлическая подставка для газет. Казалось, ею не пользовались уже долгие годы.