Из проходящих мимо десяти человек, которых насчитал Фернандес, листовки взяли трое, и никто не удосужился даже взглянуть на них.

Наконец отец почувствовал его присутствие и развернулся, уже готовый протянуть листовку.

— Возьмите, в пятницу вечером, важное мероприятие… — Его скороговорка замедлилась, когда он увидел сына, и рука с листком невольно опустилась.

— Здравствуй, отец, — прервал неожиданную паузу Фернандес.

— Альберт! — воскликнул отец после замешательства. — Что ты здесь делаешь?

— Приехал поговорить с тобой. Столько времени прошло.

Отец посмотрел на него с подозрением.

— Что случилось? Ты разводишься, или вы ждете ребенка? Тебя уволили, и ты хочешь устроиться на старую работу?

Фернандес покачал головой:

— Я не развожусь, и ребенка мы пока не ждем.

Отец нахмурился.

— Тебя увольняют? Почему? Ты же занимаешься этим громким делом. Твоя мать месяцами следит за развитием событий по газетам. Хорошо, давай поговорим. Но сейчас — самое оптимальное время для раздачи листовок. — Отец вновь повернулся к проходящим мимо людям.

Фернандес подождал. Из дюжины прошедших лишь немногие взяли листовки.

— Пап, давай мне половину, — предложил он.

Следующие пятнадцать минут они раздавали их вместе, как в годы его юности. Когда листовки кончились, сели на скамейку. Отец вытащил из старого рюкзака видавший виды зеленый термос.

— Будешь кофе? — спросил он.

— С удовольствием, пап, — ответил Фернандес, наблюдая, как отец откручивает крышку термоса.

Фернандес почувствовал густой аромат кофе. Когда родители уехали из Чили, ему было всего одиннадцать, но он до сих пор помнил, как они сетовали по поводу канадского кофе. Даже когда денег катастрофически не хватало, они все равно покупали особые зерна для своего любимого эспрессо. И этот запах он запомнил на всю жизнь.

— Ты уже столько лет среди этих рабочих и никак не можешь привыкнуть к их кофе? — удивился Фернандес.

Отец покачал головой:

— То, что они пьют, нельзя назвать кофе. Это просто горячая вода коричневого цвета. Есть вещи, Альберт, на которые я, оставаясь преданным своему делу, не могу пойти даже ради пользы дела.

Он сделал глоток и протянул чашку сыну. Этот вкус был знаком Фернандесу так же, как запах подушки из его детской спальни.

— Тебя действительно уволили? — спросил отец.

— Пока нет. Но возможно, это произойдет на следующей неделе.

— Альберт, я не одобряю того, что ты делаешь. Помогать государству обвинять бедных…

Пап, я пришел к тебе не для того, чтобы вести политические…

— Но я знаю, что тебе приходится много работать. И я знаю, что ты честен.

Фернандес сжал чашку.

— Твоя мать вырезает из газет статьи о судебном заседании, — продолжал отец. — Вчера сказала, что в воскресенье — День матери.

— Отвратительные пережитки капитализма, — произнес Фернандес, довольно точно имитируя отцовский голос и интонацию.

Переглянувшись, оба рассмеялись.

— Мне нужна помощь, — наконец решился сказать Фернандес, не будучи до конца уверенным, как следовало начать с отцом этот разговор.

«День второй — тоска!» — крупно темным цветом написала Нэнси Пэриш в тетради, где вела свои записи по ходу судебного заседания. Позже она еще и обвела это желтым маркером. Ей даже не хотелось рисовать: ничего не приходило в голову.

Вот уже шесть часов Фернандес допрашивал детектива Хоу. Тот наслаждался своей ролью рассказчика. Описывал все в мельчайших подробностях, вплоть до отсутствия мыльницы в ванной, где обнаружили тело Кэтрин. Было почти 16:30. Пэриш чувствовала себя голодной, уставшей, и ей до смерти надоел Хоу, который, судя по всему, мог с удовольствием проговорить до скончания века.

— И наконец, чтобы подытожить на сегодня ваши свидетельские показания, — Фернандес, подошел к ограждению перед местом секретаря, — хочу спросить вас насчет найденного вами ножа.

— Конечно, — отозвался Хоу с готовностью, напоминающей нетерпение собаки, которая в урочный час топчется возле миски.

Из коробки на столе Фернандес вынул две пары тонких пластиковых перчаток. Одну пару отдал Хоу, а затем, с демонстративной аккуратностью надев вторую, открыл прямоугольную коробку с ножом.

Зал замер. Одна из журналисток, убрав от лица диктофон, вытянула шею. Поправив очки, Саммерс заинтересованно уставился на прокурора. Сознавая, что привлек всеобщее внимание, Фернандес не спешил. Шло всего лишь предварительное слушание, без присяжных, но Пэриш понимала, что его игра рассчитана на Саммерса и представителей прессы. И стратегия казалась безошибочной — день следовало закончить на высокой ноте. Нужно было представить собравшимся нечто запоминающееся, под впечатлением чего они пробудут следующие восемнадцать часов. Орудие убийства.