Из-за такой тяжести она предпочла лифт широкой каменной лестнице. На самом деле ей просто не оставалось ничего другого: хоть старый лифт и еле полз, столько коробок ей все равно было не дотащить.

«Почему же никого нет? — Она посмотрела на часы: 9:50. — До начала суда под председательством Саммерса времени впритык. Но я успею. Буду вовремя».

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем старые двери лифта с грохотом открылись. Нэнси опять взглянула на часы. Было 9:55. Стоило поторопиться. Она осторожно перекатила тележку через неровный металлический порожек на затоптанный коврик и стукнула по кнопке второго этажа. Закрывшись наполовину, двери застопорились.

«Только этого не хватало», — подумала Пэриш, барабаня по кнопке «закрыть двери». Двери не шевелились. Она попробовала нажать кнопку «открыть двери». Безуспешно.

— Давай же, давай! — воскликнула она, тыкая то одну, то другую кнопку.

Безрезультатно. Она застряла.

Оставалось одно. Повернувшись боком, Пэриш втиснулась в щель между дверями и посмотрела вокруг. Странно. Не было никого, кто мог бы помочь. Сморщившись от напряжения, она что есть сил навалилась на дверь. Почувствовала, как на затылке ближе к шее выступила испарина. Наконец двери, поддавшись, с грохотом открылись.

Она выкатила тележку назад через порожек к подножию лестницы и отстегнула эластичный шпагат, удерживающий коробки. Потом перетащила по одной все коробки сначала на площадку лестничной клетки, а затем к двери зала судебных заседаний 121 на втором этаже.

Вокруг по-прежнему никого. Не было даже Горация с его колокольчиком. Пэриш взглянула на часы. Начало одиннадцатого. И это не сон. Все происходило наяву, и она опоздала. Сходить вниз за тележкой не было времени. Все уже давно в зале суда. Она взялась за ручку. Дверь оказалась заперта. Нэнси слышала доносящиеся из зала голоса. Она постучала, но никто ей не открыл. Она постучала вновь, уже громче. Ноль эмоций.

Тогда Пэриш закричала:

— Откройте! Это не моя вина! Идет слушание по моему делу!

— Это твоя вина, Нэнси, — раздался голос из коридора. Она подняла голову. У одного из лиц, вылепленных наверху круглой гранитной колонны, каменный рот двигался, как физиономия детской резиновой куклы, которую надевают на пальцы. — Все это исключительно твоя вина, Нэнси, — говорил каменный рот.

Пэриш содрогнулась и вновь стала хвататься за ручку двери. И вдруг поняла, что судорожно комкает край простыни. Она схватила радио-будильник и развернула к себе. На красном светящемся циферблате было: среда, 1:40.

Нэнси вновь упала на подушку. Ее хлопчатобумажная майка была вся влажная. За прошлую неделю, с тех пор как начались ночные кошмары, она использовала все четыре ночные сорочки и теперь принялась за майки. Сев на кровати, она стянула ее с себя через голову.

«Тоже отправится в стирку», — решила она.

Вывернув майку с изнанки на лицевую сторону, она бросила ее в стоящую в углу переполненную корзину для белья.

Во рту пересохло. Сделав над собой усилие, Пэриш встала и побрела в ванную. Стакана под рукой не оказалось. Она открыла кран и, дождавшись, когда струя похолодела, собрала воду в пригоршню и поднесла к губам.

Эти ночные кошмары на тему суда становились все хуже. Сначала приснилось, что, открыв коробки, она обнаружила, что принесла в зал не те материалы. Следующей ночью она со своими материалами почему-то оказалась в совершенно незнакомом суде в Скарборо, где никто не слышал ни о Брэйсе, ни об этом деле. Нэнси проснулась оттого, что начала вопить на смущенно толпящихся в коридоре сомалийцев: «Кевин Брэйс — голос Канады, и вы смеете утверждать, что никогда о нем не слышали?!» На третью ночь она приехала туда, куда надо, но на неделю ошиблась с днем заседания, а Саммерс велел никому не говорить ей, что произошло. Пару ночей назад дело дошло до перекрестного допроса свидетеля. Им оказался тот самый консьерж-иранец Рашид, который вдруг заговорил на незнакомом языке. Пэриш не понимала из его речи ни слова, но это никого не волновало. В конце концов Саммерс пристально посмотрел на нее поверх очков и грозно спросил: «Мисс Пэриш, вы так и не удосужились выучить фарси?»

Она взяла салфетку, намочила в холодной воде и, отжав, протерла шею, лоб и лицо. Выключив в ванной свет, на ощупь пробралась к комоду. Осталось всего две майки. Потом нужно устраивать стирку. Или придется доставать майки из корзины.

Пэриш расправила простыни на той стороне кровати, где не лежала. Всю неделю она спала по очереди то на одной, то на другой половине, чтобы вторая половина просохла от ее ночных кошмаров.

«Широкие двуспальные кровати изобретались явно не с этой целью», — думала Пэриш, взбивая подушки.

Она включила ночник.

Подобная история неизбежно повторялась, как только у нее начинался большой судебный процесс. Ночные кошмары и превращение личной жизни в хаос. Когда ей приходилось целыми днями торчать в суде, а вечером ездить в тюрьму, времени ни на что другое не оставалось. Какая там готовка или уборка — успеть бы перекусить.

Каждый раз перед долгим процессом она пыталась все спланировать наперед. Запастись всем необходимым и как следует подготовиться, точно жители морского побережья, которые задраивают дома перед штормом. Она снимала в банкомате наличные, закупала коробками ручки с бумагой, гору замороженных продуктов, чулки и белье. Однако каждый раз неизбежно допускала мелкий просчет, из-за которого все ее приготовления шли насмарку. То заканчивались чернила в картридже принтера, то — шампунь, то вдруг начинались «критические дни», а у нее оказывался единственный «тампакс».